Марина открыла дверь своей квартиры и замерла на пороге. В прихожей стояли три чемодана, аккуратно составленные один к одному, и пахло борщом — густо, навязчиво, как пахнет в доме, где кто-то готовил с самого утра.
— Мама? — негромко позвала она, снимая туфли.
Из кухни вышла Галина Ивановна, вытирая руки о фартук. Лицо у нее было усталое, но довольное — то выражение, которое Марина знала с детства: «Я столько для тебя сделала».
— Марина, доченька! Наконец-то! Я уже начала волноваться. Борщ сварила, котлеты пожарила, пирог с яблоками в духовке допекается. Ты же говорила, что не успеваешь нормально питаться на работе.
— Мама, — Марина прислонилась к стене, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой узел, — мы же договаривались. Ты приезжаешь в субботу. Сегодня среда.
— Ну и что? — Галина Ивановна улыбнулась той улыбкой, которая не предполагала возражений. — Я раньше освободилась. Подумала: чего зря сидеть одной в Рязани, когда тут моя дочка одна мается? Заодно квартиру приберу как следует, белье перестираю. У тебя тут, я посмотрела, пыль на шкафах.
Марина закрыла глаза. Три дня. Она планировала эти три дня — среду, четверг и пятницу — как островок тишины перед материнским визитом. У нее был дедлайн по проекту, встреча с Димой в четверг (они виделись уже месяц, и она хотела понять, есть ли между ними что-то настоящее), и йога в пятницу вечером. Все это только что испарилось.
— Мама, я правда рада тебя видеть, но ты должна была предупредить. Я не готова. У меня работа, планы...
— Планы? — Галина Ивановна нахмурилась, и в ее голосе появились металлические нотки. — Какие планы важнее родной матери? Я три часа в электричке тряслась, два пакета с продуктами тащила, думала, обрадуешь дочка. А ты мне про «планы».
Марина почувствовала знакомый укол вины. Он всегда приходил именно так — острый, точный, попадающий прямо в солнечное сплетение. Мать действительно ехала три часа. Действительно тащила тяжелые сумки. Действительно хотела как лучше.
— Прости, мам. Я просто удивилась. Конечно, я рада. Спасибо за борщ.
Галина Ивановна просияла:
— Вот и умница. Садись, покормлю тебя сейчас. Небось опять весь день на одних кофе продержалась?
Марина действительно не обедала. Она хотела после работы забежать в тот новый вегетарианский ресторан, попробовать тыквенный суп, о котором все говорили. Но сейчас она послушно прошла на кухню и села за стол, на котором уже дымилась тарелка борща, рядом лежала горка котлет, нарезанный хлеб, соленые огурцы.
— Ешь, ешь, не стесняйся, — приговаривала мать, подкладывая ей сметану. — Совсем исхудала, одна кожа да кости. В Москве-то вашей никто о тебе не позаботится.
Марина ела через силу. Борщ был вкусный — такой, как в детстве, — но она чувствовала, как каждая ложка ложится в желудок тяжелым грузом вместе с невысказанными словами.
Ночью она не могла уснуть. Мать устроилась в гостиной на раскладном диване — своем диване, как она выразилась, — и храпела так, что стены дрожали. Марина лежала в темноте своей комнаты и думала о том, как объяснить матери, что завтра вечером у нее встреча. Просто сказать? «Мама, я иду на свидание»? Но тогда начнутся вопросы: кто он, чем занимается, когда свадьба, почему до сих пор не познакомил с родителями.
А если соврать? Сказать, что задержится на работе? Но мать сразу почувствует ложь — у нее был какой-то радар на неправду.
Утром Галина Ивановна встала в шесть. Марина проснулась от звука пылесоса в коридоре.
— Мама! — она выскочила из комнаты в одной футболке. — Что ты делаешь? Сейчас шесть утра! Соседи...
— А что соседи? Я тихонько, — Галина Ивановна даже не выключила пылесос. — Мне нужно до твоего прихода все переделать. Окна помыть хочу, холодильник разобрать. Ты спи, спи, я не помешаю.
Марина не спала. Она лежала и слушала, как мать гремит ведрами, двигает мебель, что-то трет и скребет. В половине восьмого она сдалась, оделась и вышла на кухню. Мать сидела за столом бледная, потирая поясницу.
— Мам, ты в порядке?
— Да, да, просто спина прихватила. Ничего, пройдет. Это у меня после того случая, когда в огороде... Ой, я же тебе не рассказывала! Помнишь, я хотела грядки расширить?
И она ушла в долгий рассказ о грядках, о соседке тете Вале, о ценах на рассаду. Марина пила кофе и смотрела в окно, чувствуя, как время утекает сквозь пальцы. Ей нужно было к десяти на планерку, к двенадцати сдать правки, к шести созвониться с клиентом. А вечером — Дима.
— Мам, мне нужно на работу, — осторожно прервала она монолог.
— Иди, иди, доченька. Я тут пока обед приготовлю. Ты во сколько вернешься?
— Не знаю. Может, поздно. У меня встреча после работы.
Галина Ивановна замерла с чашкой в руках.
— Какая встреча?
— Рабочая, — быстро соврала Марина, и тут же пожалела об этом.
— Рабочая в восемь вечера? — в голосе матери появилось что-то острое. — Или ты от меня что-то скрываешь?
— Мама, это просто встреча...
— С мужчиной?
Повисло молчание. Марина сжала руки в кулаки.
— Да. С мужчиной. Мы встречаемся уже месяц.
Галина Ивановна медленно поставила чашку на стол.
— И ты мне не сказала. Я — твоя мать, а ты мне не сказала. Значит, я приехала не вовремя? Я тебе мешаю?
— Нет, мама, ты не мешаешь, просто...
— Просто я лишняя. Понятно. Я три часа ехала, всю ночь не спала, весь день на ногах, спина болит, а я — лишняя.
Слезы. Всегда слезы в самый неожиданный момент.
— Мама, пожалуйста...
— Нет, ты иди, иди к своему мужчине. А я тут посижу одна. Привыкла уже.
Марина ушла на работу с чувством, будто ее пропустили через мясорубку.
Весь день Марина работала на автомате. Цифры в таблицах расплывались перед глазами, презентация собиралась из каких-то обрывков мыслей. В голове крутилось материнское лицо — обиженное, усталое, с этими слезами в уголках глаз.
В пять вечера пришло сообщение от Димы: «Встречаемся в восемь у "Кофемании"? Жду :)»
Марина посмотрела на экран телефона и поняла, что не может. Просто физически не может оставить мать одну в квартире с этой обидой, с этим молчаливым укором. Она набрала ответ: «Прости, не получится сегодня. Семейные обстоятельства. Перенесем?»
Ответ пришел не сразу: «Опять? Марина, мы уже дважды переносили. Может, ты просто не хочешь встречаться?»
Она не знала, что ответить. Хотела? Да. Но хотела еще больше, чтобы мама не плакала, не говорила тем страшным голосом, не чувствовала себя брошенной. Марина написала: «Хочу. Очень. Но сейчас правда сложно. Давай в субботу?»
Дима ответил только через час: «Ладно. Суббота так суббота».
Когда Марина вернулась домой в половине седьмого, квартира встретила ее идеальной чистотой и запахом жареной рыбы. Галина Ивановна стояла у плиты, и вид у нее был такой, будто последние восемь часов она провела в окопах.
— Мама, ты весь день на ногах?
— А что мне делать? Сидеть сложа руки? Я окна помыла, люстры протерла, в шкафах разобрала. У тебя там вещи лежат, которые давно выбросить надо.
— Мама, я не просила...
— Не просила. Я знаю, что ты не просила, — голос Галины Ивановны дрогнул. — Ты вообще ничего не просишь. Живешь тут одна, как будто у тебя нет матери. Я должна сама догадываться, что тебе нужно.
Марина опустилась на стул. Усталость навалилась разом — от работы, от недосыпа, от этого бесконечного чувства вины.
— Мам, давай поговорим. Спокойно.
— О чем говорить? — Галина Ивановна резко обернулась, и в ее глазах блестели слезы. — О том, что я тебе не нужна? О том, что ты встречу со мной отменяешь ради какого-то... мужчины?
— Я не отменила встречу с тобой. Ты приехала на три дня раньше.
— Значит, я виновата? Я, которая хотела о тебе позаботиться?
— Мама, послушай меня, — Марина встала и подошла к матери. — Я люблю тебя. Я правда рада, что ты приехала. Но у меня есть своя жизнь. Своя работа, свои планы, свои... отношения. И мне нужно, чтобы ты это уважала.
Галина Ивановна отступила на шаг, как от удара.
— Уважала, — повторила она тихо. — То есть, я тебя не уважаю? Я, которая всю жизнь тебе посвятила? Которая одна тебя растила после того, как отец ушел? Которая последний кусок тебе отдавала?
— Я не об этом...
— А о чем? О том, что я должна сидеть в Рязани и ждать, когда ты соизволишь позвонить? О том, что я не должна приезжать без предупреждения в квартиру, которую сама помогала покупать?
Каждое слово било точно в цель. Марина действительно звонила редко — раз в неделю, по воскресеньям, и эти разговоры длились минут пятнадцать, не больше. Квартиру мать действительно помогала купить — продала свое золото, отдала все накопления.
— Мама, ты все смешиваешь в кучу. Я благодарна тебе. Очень. Но это не значит, что я должна жить так, как ты хочешь.
— Я хочу, чтобы ты была счастлива! — крикнула Галина Ивановна, и голос у нее сорвался. — Я хочу о тебе заботиться! Это плохо?!
— Нет, — тихо сказала Марина. — Но твоя забота меня душит.
Слова повисли в воздухе, и Марина поняла, что зашла слишком далеко. Лицо матери побелело.
— Душит, — повторила Галина Ивановна. — Значит, я тебя душу. Моя любовь тебя душит.
— Мам...
— Нет, все правильно. Все понятно. Я поняла. — Она сняла фартук и бросила его на стул. — Я завтра уеду. Не буду тебе мешать.
— Мама, не надо, останься, пожалуйста...
Но Галина Ивановна уже ушла в гостиную и закрыла дверь. Марина стояла посреди кухни, где на плите остывала жареная рыба, а в мойке громоздились горы посуды, и чувствовала себя самым последним человеком на свете.
Ночь прошла в тяжелом молчании. Утром Галина Ивановна собрала чемоданы, не говоря ни слова. Лицо у нее было каменное.
— Мама, ну пожалуйста, не уезжай так. Давай спокойно все обсудим.
— Обсуждать нечего. Ты сказала, что я тебя душу. Значит, мне здесь не место.
— Я не то хотела сказать! Я просто... мне нужно свое пространство. Понимаешь? Свое время, свои решения.
— Я всю жизнь не имела своего времени, — тихо ответила мать. — Я работала на трех работах, чтобы ты училась в институте. Я сидела с тобой ночами, когда ты болела. Я от личной жизни отказалась, чтобы ты ни в чем не нуждалась. А теперь ты мне говоришь про «личное пространство».
Марина опустилась на диван, чувствуя, как внутри все обрывается.
— Мама, я не просила тебя жертвовать своей жизнью.
— А кто просил? — Галина Ивановна резко повернулась. — Ты была ребенком. Дети не просят. Но матери жертвуют. Так устроена любовь.
— Но я не хочу такой любви! — вырвалось у Марины. — Я не хочу, чтобы ты жертвовала собой, а потом упрекала меня этим! Я хочу, чтобы мы были... просто близкими людьми. Которые уважают границы друг друга.
Галина Ивановна взяла чемодан.
— Близкие люди не говорят о границах. Близкие люди живут друг для друга. Но ты этого не понимаешь. Ты стала совсем московская. Холодная.
Она ушла. Дверь закрылась тихо, без хлопка. Марина сидела в пустой квартире, где пахло борщом и чистотой, и плакала — от бессилия, от вины, от невозможности объяснить матери то, что сама понимала с трудом.
Вечером она написала Диме: «Извини. Мне нужно время разобраться в себе». Он ответил: «Понял. Удачи».
В субботу Марина убирала квартиру и находила везде следы материнской заботы: выглаженное белье в шкафу, перемытую посуду, натертые до блеска зеркала. И в каждой вещи читался немой вопрос: «Почему моей любви тебе мало?»
А ответа не было. Или он был, но его невозможно было произнести вслух, не ранив еще больше: «Потому что твоя любовь требует, чтобы я растворилась в ней. А я хочу остаться собой».
Вопросы для размышления:
- Можно ли назвать Марину эгоисткой за то, что она отстаивает свои границы, или Галину Ивановну — манипулятором за то, что она упрекает дочь своими жертвами? Или они обе правы и обе ошибаются одновременно — и если так, то в чем?
- Если бы Галина Ивановна в молодости имела возможность строить жизнь по своему выбору, а не через жертву ради дочери, изменилось бы что-то в их отношениях сейчас, или конфликт поколений неизбежен независимо от обстоятельств?
Советую к прочтению: