Поезд на юг мерно покачивался, убаюкивая. Анна с двенадцатилетним Сашкой ехали из уральской глубинки на Ставрополье, к свекрам. Муж, Коля, уехал раньше — помогал брату-фермеру с подсолнухами. Говорил, поля там — до самого горизонта.
Анька, маленькая, миловидная брюнетка, старалась каждый год вырваться в эту пору: помочь у полевого котла, пока другие на уборке, а потом везти домой, на Урал, ароматное, пахнущее семечками масло.
Места им достались счастливые — нижняя и верхняя полка в середине вагона. На станциях вдоль состава сновали коробейники, выкрикивая свой немудреный товар: «Пирожки с капустой!», «Носки шерстяные!», «Чай в стаканах!». На одной из таких остановок к ним в купе подсел молоденький демобилизованный солдатик, заняв верхнюю полку напротив Сашки.
— С Дальнего Востока? — первым нарушил молчание Сашка, отрываясь от книги про разбойников. Телефонов тогда еще не было, и все дорожные знакомства завязывались вот так.
— Оттуда, — буркнул парень, устало опускаясь на сиденье. Вид у него был понурый. — С ребятами… все до копейки пропили в дороге. Теперь двое суток на голодной пайке да на голой полке.
Аня, разворачивая на столике пакет с едой, сразу встрепенулась:
— Да что ты говоришь! Саш, дай-ка сюда ту курочку, что бабушка зажарила, да хлеба отрежь. Не печалься, солдат, не помрем с голоду в дороге. Чай проводник скоро принесет.
Солдат, которого звали Васей, сначала отнекивался, смущался, но голод взял свое. После сытного обеда он совсем повеселел.
— Спасибо вам, тетя Аня, — сказал он, и щеки его порозовели. — Я вам, как домой доберусь, так сразу…
— Ладно, ладно, — махнула рукой Аня. — Все мы в пути-дороге помогаем друг дружке. Залезай, отдохни.
Вася залез на свою полку, уставившись в окно на мелькающие перелески. Сашка, забравшись наверх, уткнулся в книгу. Аня, убедившись, что свёрток с деньгами (четыре тысячи — целое состояние!) надежно приколот булавкой изнутри к лифчику, прилегла и стала дремать под стук колес.
Ей снились уральские вечера в их тесной квартирке, куда нагрянет родня — сестры с мужьями, брат с детьми — «навестить маму». Идут с пустыми руками, а уходить не торопятся, ждут, пока стол накроют.
— Ань, ну что ж ты стоишь? — слышала она во сне голос старшей сестры. — Чаю-то дашь? У тебя всегда так вкусно…
И она металась между газовой плитой и столом, не смея сказать: «Дорого мне ваши визиты обходятся!» Боялась обидеть мать. А сейчас переживала: как там старушка одна? Не только не накормят, так и последнюю пенсию выманят…
Её пробудил не типичный для стоянки шум и топот прямо в купе. Она открыла затуманенные сном карие глаза. Прямо перед ней стояла женщина славянской наружности, лет сорока пяти, с добрым, мягким лицом и голубыми, как незабудки, глазами.
— Доченька, — заговорила женщина, и голос у неё был ласковый, певучий, будто ручеек. — Доченька, ой, какая ты молодая, милая, а на тебе печать лежит. Тяжелая печать.
Аня, не до конца проснувшись, смотрела на неё, завороженная.
— Какая печать? — машинально переспросила она.
— Сглаз, милая. Порча на всем твоем роду. Оттого и достаток мимо дома проходит, оттого и чужие люди твоим хлебом кормятся. Дай-ка твою ручку, золотая, я всё расскажу.
Аня, как во сне, протянула руку. Женщина взяла её в свои теплые ладони, стала водить по линиям, приговаривая что-то неразборчивое, убаюкивающее. Мир вокруг поплыл, сузился до этих голубых глаз.
— Вижу, много зла на тебя наслано… Но можно снять, можно. Только нужна жертва, чтобы зло приманить и деньгами откупиться. Все твои деньги, что при себе носишь. Дай их сюда, я оберну, заговорю, и ты сразу в печку, в огонь их кинь… Давай, доченька, не медли, а то поздно будет.
Рука Ани сама потянулась к вороту футболки, к булавке. Пальцы дрожали, но слушались того тихого, настойчивого голоса. Она достала сверток в белой тряпочке.
— Мам! Мама, что ты делаешь?! — раздался сверху испуганный крик Сашки. — Это же наши деньги! Куда?!
Но Аня будто не слышала сына. Она развернула тряпицу и стала протягивать женщине хрустящие десятирублевки, одну за другой.
— Вот… возьмите… только снимите, пожалуйста…
— Молодец, умница, — бормотала гадалка, быстро складывая купюры в свой объемный карман. — Сейчас всё… сейчас…
Резкий рывок, и поезд тронулся. Женщина метнулась к выходу.
— Спички! Не забудь, только огонь! — бросила она на прощание и, вспыхнув разноцветным пятном юбок, исчезла в тамбуре.
Аня сидела на полке, в оцепенении глядя на пустую белую тряпку в руках. Булавка беспомощно торчала у неё на рукаве. Тишину купе прорезал сдавленный всхлип, а потом слезы хлынули потоком по её смуглым щекам — горькие, обжигающие, от беспомощности и дикой обиды на саму себя.
Вася сполз с верхней полки, растерянно переминаясь с ноги на ногу:
— Тетя Аня… Эх… Давайте я проводника позову?
— Ничего уже не надо, — прошептала она. — Всё…
Встретили их в Ставрополье уже по-осеннему горячие ветра и запах степей. Выслушав сбивчивый, прерывающийся слезами рассказ, свекровь, мудрая, исхудавшая от работы женщина, долго молчала. Потом вздохнула, обняла Аню за плечи.
— У нас, дочка, поговорка есть: «Спасибо, Господи, что взял деньгами». Все живы-здоровы, вот что главное. Деньги — они наживные. Я тебе тысячку дам, Сашку в школу соберете. Не кручинься.
Муж, Коля, молча курил на крыльце. Он был моложе жены на три года, но в житейском плане считал её ребенком. Потом вошел, тяжело опустился на лавку рядом.
— Ну, Ань… Предупреждал я тебя — с незнакомцами не водись. Цыганка не цыганка… глаза-то свои имеешь, — сказал он без упрека, но с усталой досадой. — Ладно, потерпим. Заработаем ещё!
Аня кивнула, снова глотая комок в горле. Назавтра она, как всегда, встала чуть свет — кашеварить на полевом стане. Нож резал лук, руки сами замешивали тесто, в ушах стоял гул котла и смех подростков-племянников. В работе было спасение, забвение.
Но вечерами, глядя на багровое степное небо, она возвращалась к одному и тому же вопросу, тихому и невыносимому:
«Как же так вышло? Почему я, взрослая женщина, мать, позволила себя обвести вокруг пальца? Будто пелена какая…»
Ответа не было. Была только щемящая душу пустота на месте того, во что так трудно верилось — в их общую, вроде бы уже почти сбывшуюся семейную мечту.
***