Марина отправила голосовое сообщение в 14:47. Два часа спустя под ним все еще горели две серые галочки — непрочитанное.
Она знала, что Диана сейчас дома. Знала, что телефон у нее всегда под рукой. Но дочь не отвечала, и это был не первый такой день.
— Опять в своих играх сидит, — вздохнула Марина, вытирая руки о кухонное полотенце. — Целыми днями в телефоне. А на мать времени нет.
Она готовила борщ — настоящий, на говяжьих ребрышках, с пампушками. Три часа у плиты, но она не жалела времени. Готовка была для нее медитацией, возвращением к тому, что она понимала и контролировала.
В шесть вечера Диана все-таки позвонила. Голос был усталым, с металлическими нотками:
— Мам, прости, я на созвоне была. Что случилось?
— Ничего не случилось, — Марина почувствовала, как внутри сжалось что-то обидное. — Просто хотела узнать, как ты. Ты обедала? Я борщ сварила, могу привезти.
— Мам, я на воркшопе до девяти. Потом дедлайн по проекту. Я заказала себе поке.
— Поке? — Марина поморщилась. — Это что, опять эта сырая рыба в коробочке?
— Это здоровая еда, мам. Протеин, овощи, рис. Мне некогда готовить.
— Некогда… — Марина помешала борщ, глядя, как в кастрюле булькают пузыри. — А на воркшопы и созвоны время есть. Диана, ты же дома сидишь! Какие созвоны? Включила камеру, что-то поболтала — и работа?
В трубке повисла пауза. Марина услышала, как дочь вздохнула — глубоко, считая до десяти.
— Мам, я не болтаю. Я работаю. Веду презентацию для клиента на четыре миллиона. Координирую команду в трех часовых поясах. Это не «включила камеру».
— Ну да, работа, — Марина не удержалась от сарказма. — В пижаме, с кофе, на диване. В мое время работа была на заводе. Восьмичасовая смена на ногах, руки в масле, спина к вечеру не разгибается. Вот это я понимаю — работа.
— Знаешь что, мам, мне пора, — голос Дианы стал ровным, опасно спокойным. — Поговорим позже.
Гудки. Марина положила трубку на стол и уставилась в окно. За окном темнело, фонари зажигались один за другим. Она чувствовала себя правой и одинокой одновременно.
Через неделю Диана приехала в субботу — редкое событие. Марина обрадовалась, накрыла стол: котлеты, салат оливье, пирожки с капустой. Дочь пришла бледная, с темными кругами под глазами.
— Ты похудела, — заметила Марина. — Что, эта твоя поке не кормит?
— Мам, просто аврал на работе. Все нормально.
— Аврал... — Марина покачала головой. — Садись, поешь нормально. Котлеты еще горячие.
Диана послушно села. Ела медленно, рассеянно. Марина наблюдала за ней и не могла удержаться:
— А вот Лена, помнишь, твоя одноклассница? Она в банке работает. Каждый день в офис, костюм, туфли. Вечером домой приходит — и все, свободна. Граница между работой и домом. А ты... ты же дома, но вечно занята.
— Мам, у Лены восемь часов и выходной. У меня клиенты в Нью-Йорке и Сингапуре. Когда у них рабочий день, у меня ночь. Я сплю по четыре часа. Это не «сидеть в пижаме».
— Ну так смени работу! — Марина махнула рукой. — Найди нормальную, где график человеческий!
— Я зарабатываю в три раза больше, чем Лена, — тихо сказала Диана. — И мне нравится то, что я делаю. Просто это... выматывает.
— Деньги — не главное, — отрезала Марина. — Главное — здоровье. А ты на себя посмотри!
Диана положила вилку. Лицо ее стало закрытым.
— Я пойду, мам. Спасибо за обед.
— Ты же только пришла!
— У меня в пять встреча. Надо готовиться.
— В субботу? В пять вечера?
— Да, мам. В субботу. В пять вечера. Это работа.
Диана ушла, оставив недоеденные котлеты. Марина убирала со стола и чувствовала, как внутри растет глухое раздражение. Дочь была рядом, но недоступна — всегда в своих созвонах, презентациях, дедлайнах. Словно за стеклянной стеной.
В понедельник Марина проснулась от странного ощущения. Правая рука не слушалась — пальцы покалывало, будто отлежала. Она попыталась встать, но в висках забилось, а в глазах поплыли черные мушки.
К обеду стало ясно: это не просто усталость. Врач в поликлинике, изучив анализы и кардиограмму, был категоричен:
— Гипертонический криз. Перегрузка. Вам нужен покой, строгий постельный режим минимум две недели. Никаких нагрузок, никакого стресса.
— Доктор, я не могу, — начала Марина. — У меня дом, я одна...
— Одна или не одна, но если продолжите в таком темпе, следующий раз я вас увижу в реанимации, — отрезал врач. — У вас есть кто-то, кто может помочь?
Марина позвонила Диане. Дочь примчалась через полчаса, бросив все. Лицо испуганное, телефон зажат в руке.
— Мам, ты чего молчала?!
— Я не хотела отвлекать. У тебя работа...
— К черту работу! — Диана обняла ее, и Марина почувствовала, как дрожат руки дочери. — Ты переезжаешь ко мне. Прямо сейчас.
Марина хотела возразить, но сил не было. Она просто кивнула.
Первые дни в квартире Дианы были странными. Марина лежала на диване в гостиной, смотрела в потолок и слушала, как дочь работает в соседней комнате.
Голос Дианы — то спокойный и уверенный, то напряженный. Стук по клавишам. Фразы на английском, которые Марина не понимала. Звонки телефона, который никогда не смолкал.
— Morning, guys. Let's go through the roadmap... — доносилось из комнаты.
Потом тишина на пятнадцать минут. Снова звонок.
— Нет, Андрей, мы не можем сдвинуть дедлайн. Клиент ждет в среду...
Пауза. Стук клавиш, отчаянный, частый.
Марина поднялась — медленно, придерживаясь за стену — и заглянула в комнату дочери. Диана сидела за столом, спина напряжена, на экране три окна с графиками и таблицами. В углу — маленькое окошко видеозвонка, где мелькали лица людей.
— Ди, ты будешь обедать? — тихо спросила Марина.
Диана вздрогнула, обернулась. Лицо осунувшееся, глаза красные.
— Мам, у меня созвон еще час. Потом перерыв. Я закажу нам что-нибудь.
— Я могу сварить суп...
— Мам, тебе нельзя! — Диана поднялась, подошла, усадила мать обратно на диван. — Сиди. Отдыхай. Я все организую.
Марина села. Через час Диана действительно вышла — бледная, с дрожащими руками, — открыла приложение доставки и заказала поке для себя и куриный бульон для матери.
— Два часа ожидание, — устало сказала она. — Сейчас пик.
Марина смотрела на дочь и вдруг увидела ее — по-настоящему увидела. Измученную, на пределе. И работающую. Не болтающую на созвоне. Работающую.
— Ты когда последний раз спала нормально? — спросила Марина.
Диана пожала плечами.
— Не помню. В четверг, наверное. Часов пять.
— Это же... это же невозможно.
— Возможно, мам. Просто это другой тип усталости. Не ноги болят, а голова раскалывается. Не спина ноет, а глаза видеть перестают. Но это тоже работа. Просто ты ее не видишь.
Марина молчала. Внутри что-то переворачивалось — медленно, болезненно, как тяжелый камень.
На третий день Марина проснулась в пять утра от звука голоса Дианы. Дочь сидела на кухне — в наушниках, с ноутбуком, бледная, как полотно.
— Yes, I understand the concern. But we've already pushed the deadline twice... — голос срывался на усталости.
Марина тихо подошла, поставила чайник. Диана обернулась, сняла один наушник, виновато улыбнулась. Показала на экран — там было 05:17.
Марина кивнула. Села рядом. Молча сделала чай — крепкий, с медом, как дочь любила в детстве. Поставила перед ней.
Диана обхватила чашку ладонями, кивнула благодарно и снова ушла в разговор. Марина смотрела на нее и думала о том, как год назад сказала: "Включила камеру, поболтала — и работа". Сейчас эти слова казались плевком в лицо.
К обеду у Дианы наконец появился перерыв. Она вышла из комнаты, тяжело опустилась на диван рядом с матерью и закрыла глаза.
— Устала? — спросила Марина, хотя ответ был очевиден.
— Мам, я на пределе. Проект горит. Клиент меняет требования каждый день. Команда в разных часовых поясах, никто не спит нормально. Я уже забыла, когда последний раз ела горячее.
Марина посмотрела на дочь — на темные круги, на дрожащие пальцы, на то, как Диана машинально потирает виски, пытаясь размять головную боль.
— Диана, — тихо сказала она. — Прости.
Дочь открыла глаза.
— За что?
— За то, что говорила, что ты не работаешь. Что обесценивала. Я... я не понимала. Мне казалось, что если ты дома, в удобной одежде, с кофе — то это не по-настоящему. Что настоящая работа — это когда руки грязные и спина болит.
Диана молчала. Марина видела, как у нее дрожат губы.
— Но последние дни я смотрю на тебя, — продолжала Марина. — Я слышу, как ты говоришь на этих созвонах. Как ты успокаиваешь людей, решаешь проблемы, держишь всё вместе. Я вижу, как у тебя глаза болят от экрана. Как ты забываешь поесть. Как ты работаешь в пять утра, потому что в Нью-Йорке рабочий день.
Марина взяла руку дочери — холодную, напряженную.
— Это тяжелее, чем завод. Потому что на заводе смена кончается — и ты свободна. А у тебя смена не кончается никогда. Ты всегда на связи. Ты всегда отвечаешь. Ты не можешь выключиться.
Диана закусила губу. По щекам покатились слезы — медленные, беззвучные.
— Мам, мне так тяжело. Я не знаю, как это выдерживать. Я люблю свою работу, но я... я просто устала. Устала быть всегда включенной. Устала доказывать, что то, что я делаю — это реально.
Марина обняла дочь. Диана уткнулась ей в плечо и заплакала — по-настоящему, навзрыд, как не плакала, наверное, годами.
— Прости меня, — шептала Марина, гладя ее по волосам. — Прости, что не видела. Что обесценивала. Что говорила про пижаму и диван.
Они сидели так долго. Потом Диана вытерла глаза, всхлипнула и слабо улыбнулась:
— Знаешь, что самое смешное? Мне всегда хотелось, чтобы ты гордилась мной. Чтобы понимала, что я делаю. Но я сама не умела объяснить. Мне казалось, что для тебя это всегда будет "просто сидение за компьютером".
— Нет, — твердо сказала Марина. — Больше нет. Я вижу. Я понимаю. И я горжусь. Ты держишь такой груз... Я бы не смогла.
Диана обняла мать.
— А я не смогла бы три часа борщ варить и получать от этого удовольствие. Мы просто... разные. Разные поколения, разные виды работы. Но обе устаем. Обе вкладываемся.
— Да, — Марина кивнула. — Только мне легче. Потому что мой борщ хотя бы видно. А твою работу не видно никому, кроме цифр на счете.
— И это выматывает сильнее всего, — призналась Диана. — Ощущение, что ты вкалываешь, а люди думают, что ты просто в телефоне сидишь.
Вечером они заказали ужин через доставку. Марина сама выбрала — два поке, роллы и мисо-суп.
— Мам, ты серьезно? — удивилась Диана. — Ты же терпеть не можешь сырую рыбу.
— Попробую, — сказала Марина. — Может, не так уж и плохо. И потом... — она улыбнулась, — тебе нужно успеть на созвон в восемь, а у меня сил готовить нет. Так что доставка — это разумно.
Когда курьер приехал, Марина сама открыла дверь и улыбнулась парню:
— Спасибо. Хорошего вечера.
За ужином они молчали. Но это было другое молчание — не напряженное, а спокойное. Марина пробовала поке и морщилась, но ела. Диана смеялась:
— Не нравится?
— Странное, — честно ответила Марина. — Но понимаю, почему удобно. Быстро, сытно, не надо стоять у плиты.
— Мам, а давай так: ты научишь меня готовить твой борщ. Не сейчас, когда тебе лучше станет. А я научу тебя пользоваться приложениями для работы. Покажу, что я там делаю. Чтобы ты видела.
Марина кивнула.
— Договорились.
На следующее утро, когда Диана снова села за компьютер в пять утра, Марина не стала осуждать. Она просто принесла чай, тихо обняла дочь за плечи и вернулась в комнату.
А через неделю, когда врач разрешил ей небольшие нагрузки, Марина впервые в жизни села рядом с Дианой на созвон. Слушала, как дочь ведет презентацию, управляет людьми, решает проблемы.
И поняла: работа бывает разной. Усталость бывает разной. Но уважение к чужому труду — одно. И оно не зависит от того, пачкаются ли у тебя руки или болит голова.
Главное — увидеть человека. По-настоящему увидеть.
Вопросы для размышления:
- Что труднее — изменить собственные глубоко укоренившиеся представления о «правильной» работе или научиться объяснять ценность своего труда тем, кто его не видит?
- Могла ли трансформация Марины произойти без того, чтобы самой оказаться в роли беспомощного, зависимого человека — или эмпатия всегда требует личного проживания чужого опыта?
Советую к прочтению: