Однажды – давным-давно – фарисеи хотели, как они это обычно делали, забить камнями юную любительницу секса, но встретился на их пути добрый Иисус. Обратились они к нему: бить или не бить? Вот в чём вопрос. И ответил Он им: «кто из вас без греха, первый брось на неё камень». Иисус-то наверняка понимал, что выполнить завет Отца Его: «Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю», людишки без секса никак не могут.
Среди фарисеев ни одного безгрешного не было, и они, проявив поразительную честность, разбежались. А может, сообразили, что, убей они девчонку, то им грозит кара за нарушение ещё одной заповеди «Не убий».
Впрочем, их интереса добрый Иисус тоже не забыл. По слову Его, всего-то им и требовалось найти хотя бы одного без греха, чтобы бросил он первый (первый!) камень. А дальше – эх, вали, ребята! – забивай распутницу камнями всей толпой.
Это, напомню, история очень древняя. Но вот, мы имеем свидетеля, что на Руси даже в первое десятилетие ХХ века согрешившую до свадьбы, пусть и с будущим женихом, забивали насмерть сами родственники. Свидетель наш - живописец Константин Алексеевич Коровин (1861-1939), знаменитый русский импрессионист.
Даю его рассказ.
Дом честно́й
В июльский день, когда уже нивами полной и жёлтой ржи покрыты холмы и долы России, и синие васильки радостно мигают в ней, когда жужжат мухи, и раскаты далёких гроз носятся в небесах, и дождь свежит жаркий день, – я ехал на мельницу ловить рыбу удочкой. На мельницу глухую, в лесу, на реке Нерли. По краям, обросшим ольхой, ехал я в места, похожие на рай, и, право, это был рай земной – старая мельница. Вёз меня знакомый крестьянин Иван Васильевич Баторин, человек хороший, рассудительный, серьёзный, так сказать, настоящий крестьянин. Семейство большое, трое сыновей и трое дочерей. Сам он старший был в семье.
Ехали мы лугами... День, красота! По обе стороны овсы и рожь, и трава около просёлочной дороги покрыта цветами кашки. Дикая рябина в цвету, в небе весело, синее оно, и кучами клубятся белые облака. Ах, как хорошо на свете жить, как хороши простые раздольные долины родины моей России!
– Ноне у нас праздник храмовой, – сказал Иван Васильевич, – Пречистая, приход-то наш. И я ездил, раннюю отстоял. Да вот потом к вам приехал.
– То-то, Иван Васильевич, – говорю я, – нынче ты нарядный. Картуз новый и рубаха голубая. Я думал – ишь принарядился! Так из церкви? Ну, поздравляю с праздником. Что же из дому уехал, поди у вас веселье сегодня?
– Да, в деревне праздник. Я-то не пью. Ноне угощение у нас-то. Да мне что! Завтра успею, завтра родня придёт. Ну, а ноне я с вами поехал. Тоже повадно с вами-то. Я ведь любитель погулять этак по охоте.
– Тпру!.. – остановил вдруг лошадь Иван Васильевич. – Слепень одолевает...
Он слез с тарантаса и стал поправлять подпругу и дугу.
За ним и я вылез из тарантаса и сел на бугорке у дороги. В это время подошёл к нам прохожий. Я узнал в нём крестьянина той же деревни Павла. Поздоровались. Павел попросил как-то у меня работы – послужить, зимой ведь дела нет в деревне, – и я устроил его дворником в Москве. Человек он был кроткий и робкий. Как спросишь его что-нибудь, раньше, чем ответит – поднимет плечи и переступает на одном месте, потом уж говорит.
– Откуда идёшь, Павел? – спросил я.
– Да вот с карьера, от мастера железнодорожного, – показал он на длинные расчётные книжки, которые держал под мышкой. – За подписями иду в деревню, подписи набирать.
– Какие подписи?
– Какие! Мошенство, вот какие. Так значит: кто грамотный и пишет – такой-то, ну и получает за это десять копеек. Вроде как он работал, выходит. А он и на карьере-то не был, и на ремонте не был. Остальное получает главный мастер. Наживает. Конечно, плутовство одно. Ну что ж – посылают...
– Но ведь это мошенничество? – говорю я.
– Вестимо, плутня. Да кто скажет? Гривенник получает ни за что. Нешто скажет!
Мы сели в тарантас, поехали дальше.
– Хорошо было сегодня в Пречистом, – обратился ко мне Иван Васильевич. – Певчие были, облачение новое, боголепие.
– Что ж, Иван Васильевич, певчие молитвы пели по случаю праздника храмового-то?
– Да, всякое разное пели.
– А ну, какие молитвы?
– Как сказать, Кинстинтин Лисеич, ведь не упомнишь.
– Но всё же, что-нибудь торжественное?
– Всё вполне хорошо, только не по-нашему.
– Как не по-нашему?
– Нет, верно. Вот поют «аллилуия, аллилуия, двери, двери», а чего это – неведомо. А один на станции этак говорит мне: «Новую молитву знаешь?», а я говорю: «Какую?» А он говорит – новая молитва: «Отыми у всех, господи, отдай мне».
– Кто это тебе сказал? Что ты? Это тебе нарочно.
– Да вот, нарочно! А он говорит – есть...
– Удивил ты меня, Иван Васильевич, нешто можно такой молитве быть? Совсем ты чудное говоришь, даже странно слушать.
– Верно, я-то неграмотный, а вот этот-то человек, что встречный, Павел этот – ах, скажу вам – грамотный, но беду дому нашему сделал вот какую! Сестру мою через него в молодости в землю отдали. Вот какой человек. Глядеть-то тихий, а лиходей. Вот, – продолжал он, – у нас в деревне, по осени повадные вечером собираются в избе – парни, девки. Ну – и танцы, гармонь, пряники, угощения. Моя сестра на возрасте, семнадцати годов. И она на повадные ходит, как и все прочие. Но вот отец Павла посылает сватьёв. Значит, за Павла сестру мою прочат. Да Павлово дело крестьянское слабо. Он всё больше по станции да по службе норовит. Не крестьянин он. Лошадь плохая, коровы нет, хозяйства нет настоящего.
Значит – отказ. И просватали её в Покров за вдовца, человека крепкого, молодого ещё, двадцати шести годов, богатого крестьянина. Всё – как надо, свадьбу сыграли богатую. Гостей что было!.. А через ночь одну он и подъезжает к дому нашему тройкой и входит с женой-то в дом к нам. Мы все обедаем. Вошёл, перекрестился, за руку её берет, ставит посреди горницы и говорит: «Берите её себе, – говорит, – мне такой в жёны не надо. Она порчена». Сел на тройку и уехал... В эту ночь-то у нас крыльцо всё дёгтем крашено, прямо вся деревня видит. Понять надоть, чего тут! И кто той чести рад. Спасибо этому-то, что встретили! Вот этому-то тихому крестьянину, грамотному.
Он задумался.
– Ну вот, значит, дом наш бесчестный. Деревня знает. К колодцу сёстрам пойти нельзя воды взять. Смеются. Ночью парни стучат в окно, приговаривают: «Выходи, милашка Аннушка, погулять». Ну что тут, похабство одно! Она, значит, сознаётся нам. А дальше что?.. Первый бил отец, потом я, братья. Мать не хотела, уходила в сарай, плакала. Ну, били.
Крепка была сестра Анна! Вот, Кинстинтин Лисеич, вот и посейчас слёзы из глаз идут. Она, сердяга, мне говорит: «Ваня, чего ты, бей меня по сердцу, по голове, скорей кончусь. Братец, не бей по грудям!» И вот били месяц, другой. Крепка была. Наконец, кровь пошла у ней горлом. Легла и стонать зачала. Видно, скоро конец. Не били уже больше. Померла через две недели – сама, значит, по себе. Соборовали. Прощения просила, поцеловалась со всеми: «Простите, – говорит, – горе вам принесла, не зная того».
– Вы – убийцы! – сказал я.
– A-а, да... Убивцы, да. Да нет! Ну а сёстры, а вся деревня? Ведь ежели это так, то надо допущать. Тогда что? Честь-то дому какая? Эх, убивцы!
Вон он, убивца-то, пошёл – тихой. Уби-ив-цы... тоже вы скажете... А как же жить в этаком обмане? Дураком все его крестить кругом будут. А он-то, прохожий с карьера, Павел, прямо в лицо смеяться будет. Да, убивцы! А сёстры что? Кто возьмёт их в дом в жёны-то себе? Этаких-то? А дети-то чьи пойдут в этаком разе? Чьё дитя-то? – повернулся ко мне Иван Васильевич и глядел на меня. – Убивцы, говоришь? А что ты делать должон с эдакой-то? Что ей дом твой, муж, отец, на что? Какой совет мужу от её или радость жисти какая? Какая вера ей, какая правда от её? Не-ет! Этаких правильному крестьянину не надоть. Он её правильно отдал, ему не надоть такой. Чего, чего! Последнее дело – чести нет, шабаш. На эвтом весь дом держится, да и всё.
– Да ведь он брал её, Павел-то, посылал к вам сватов. Вы ведь отказали?
– Чего ж он? Бери её, уводи, венчайся. Нет, он тоже свадьбу править хотел с нами. Ровнёй быть. А он кто такой – матыга! Как же это до венца невесту в полюбовницы определять, где же тут венец честно́й? Ну-ка, скажи! Пропала сестра Анна.
Иван Васильевич снял картуз, перекрестился, сказав: «Прости ей, господи, а нам простить никак невозможно. Дом честно́й дороже жисти».
* * *
В 1915 году я заехал в дом крестьянина Баторина. В доме я застал Екатерину, мать семьи Баториных. Состарившаяся Екатерина Ивановна стряпала на столе в избе творожники. Увидав меня, она ласково обрадовалась:
– Здравствуй, родной Кинстинтин Лисеич, как бог милует? Все ли здоровы?
– Где же Иван Васильевич? – спрашиваю я.
– Тоже на войне. Вот Григорий радость принёс: убили на войне, за землю постоял, за нас, родимый. Убили. Пишут письмо-то полчане: на штыках повис у их, с лошади сняли. Конногвардейский он был.
Катерина вытерла нос фартуком и ушла за печку. Я молчал. Выйдя из-за печки с заплаканными глазами, сказала, обратясь ко мне:
– Убили ништо – за честь, а вот жалко мне Анну-то, дочь. – Катерина заплакала. – Пошто сгибла?
– Что же ты, Катерина, – говорю я, – не защитила? Отправила бы её.
– Да как? Ведь две-то дочери, ещё ведь их замуж надо отдавать. Теперь отдали хорошо, уж внучата есть. А то, поди, кто возьмёт? А ему-то, Павлу, я сто двадцать рублёв давала, что за жисть скопила тихонько. А он туда-сюда! Говорит, мало! Слабый он. Ах, горе! Кажинную ночь во сне Аннушку вижу. И венец на ней смертный. Ну вот как заря утреня – пунцовый.
_____________________________
На этом рассказ А.К. Коровина кончается. Взял ли Павел деньги? Ведь хозяйка, надо думать, предлагала их за то, чтоб он заявку в управу не подавал. Наверняка и поп (с иконами доброго Иисуса по стенам церкви), и волостные властители знали! – два месяца папаша и братья забивали Анну; конечно, все всё знали. Но пока в деревне дела решали «по обычаю», никто даже не шелохнулся. А появись подписанная бумага, пришлось бы дать делу официальный ход. И семья эта осталась бы вообще без мужчин – всех бы отправили по этапу. Вот потому и предлагала Екатерина Ивановна деньги Павлу.
Судя по тому, что дело не заводили, Павел деньги взял, и подавать заявку не стал. Да, он, конечно, был слабый. Не зря же автор пишет, что согласился тот собирать подписи ради мошенничества мастера.
…Но, может быть, я ошибаюсь? И мамаша деньги предлагала, чтобы Павел обвенчался с Анной, покрыл грех? Если так, то он, значит, отказался.
Потеряли мы ту Россию, потеряли. Забыли намертво.
Дмитрий КАЛЮЖНЫЙ.
Пролог первой русской революции
«А то бывает: каша в голове…» – несколько слов про голодомор