Свет в коридоре роддома был ярким, неумолимым, бившим в усталые глаза. Артём прислонился к холодной стене, сжимая в потной ладони телефон. На экране — первое фото: крошечное личико, сморщенное, красное, с тёмным пушком на голове. Его дочь. Его дочь. Он повторял это про себя, как мантру, пытаясь заглушить дрожь в коленях — смесь дикой эйфории и животного страха.
«Семь фунтов шесть унций. Пятьдесят два сантиметра. Здорова, — сказала уставшая, но довольная акушерка. — Поздравляю, папаша».
Папаша. Он. Артём. Отец.
Он набрал номер матери, пальцы плохо слушались.
— Мам, всё хорошо. Родилась. Дочка. — Голос сорвался на смешок, граничащий с рыданием. — Да, Катя в порядке… устала, спит. Нет, не надо сейчас, утром приезжайте.
Он говорил, глядя в стену, и видел не штукатурку, а это личико. Его черты? Её? Пока было не разобрать. Но он уже любил это беспомощное существо всепоглощающей, болезненной любовью, которая заполнила каждую клетку.
Закончив разговор, он сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь прийти в себя. Ему нужно было вернуться к Кате. Поддержать её. Обнять. Сказать… Он не знал, что сказать. Слова казались слишком мелкими для того, что случилось.
Он тихо подошёл к двери их палаты. Она была приоткрыта — медсестра, видимо, вышла недавно. Изнутри доносился тихий, уставший голос Кати. Она говорила с кем-то. Медсестра? Врач?
Артём приостановился, не желая прерывать. И тут до него долетели слова. Не все. Но ключевые.
— …да, она на тебя похожа. Носик твой точно.
Тишина. Его собственное сердце замерло, затаилось где-то в горле.
— Я даже немного испугалась, — продолжил её голос, тише, доверительнее. — Когда увидела… это же сразу видно.
Ещё пауза. Потом она снова, уже почти шёпотом:
— Нет, он ничего не знает. И не должен. Ты же обещал.
Слова ударили в висок ледяной иглой. «Он» — это он. Артём. «Не должен». «Обещал». Мир, который только что торжественно и непоколебимо выстроился вокруг понятий «дочь», «отец», «семья», дал трещину. Глухую, зловещую. Он отшатнулся от двери, будто от огня. Ноги сами понесли его обратно в коридор. Он прошёл несколько метров, упёрся лбом в холодное стекло окна, выходившего в ночную тьму.
«На тебя похожа. Носик твой точно».
Чей носик? Чей?
Он стоял, не двигаясь, и чувствовал, как по его внутренностям расползается холодная, липкая паника. Его мысли метались, пытаясь найти логичное объяснение. Разговор с подругой? С сестрой? Но «испугалась»? «Обещал»? Это был не разговор с подругой. Это был разговор с… с тем, чей нос у его новорождённой дочери.
Он посмотрел на своё отражение в тёмном стекле. На свой нос. Прямой, с небольшой горбинкой. А у дочери… он попытался вспомнить. Маленький, вздёрнутый? Он не запомнил. Он был ослеплён счастьем, а не анализом черт лица.
Время растянулось. Он ждал, пока дрожь в руках утихнет, пока лицо примет хоть какое-то нейтральное выражение. Через десять минут, собрав всю свою волю в кулак, он подошёл к палате и на этот раз постучал.
— Войдите, — голос Кати прозвучал устало, но спокойно.
Он вошёл. Она лежала на кровати, бледная, прекрасная и чужая. Её телефон лежал на тумбочке рядом с графином воды. Экран был тёмным.
— Как ты? — спросил он, и его голос прозвучал хрипло.
— Устала жутко. Но… вроде ничего. Ты видел её?
— Видел. Красивая.
Он подошёл к тумбочке, сделал вид, что поправляет салфетки. Его взгляд упал на телефон. Инстинкт, холодный и ясный, заглушил всё остальное. Он взял его.
— Мама звонила, просила скинуть фото, — соврал он ровным тоном. — Разблокируй-ка.
Она, не задумываясь, машинально назвала код: «Две-ноль-ноль-два». Дата рождения дочери. 20.02. Ирония была чудовищной.
Экран разблокировался. Он вышел в меню звонков. Последний вызов — незнакомый номер, длился четыре минуты. Завершён пять минут назад. Как раз когда он стоял у двери.
Артём набрал этот номер. Рука не дрогнула. Катя следила за ним, и сначала в её глазах было просто недоумение, потом — медленно нарастающее понимание, а следом — чистый, нефильтрованный ужас.
— Что ты делаешь? — выдохнула она.
Трубку взяли на третьем гудке.
— Катюш? Что-то случилось? — Мужской голос. Молодой, встревоженный, заботливый. Голос, который только что слышал про «носик».
Артём не сказал ни слова. Он просто положил телефон на тумбочку. Устройство лежало, как улика на столе следователя. Он поднял глаза на Катю.
— Кто это? — спросил он. Тихо. Словно в тишине библиотеки.
Она молчала. Смотрела то на телефон, то на него. Дышала часто, поверхностно. Цвет окончательно сбежал с её лица. В её молчании не было попытки выдумать ложь. Было осознание полного, тотального краха.
— Кто это, Катя? — повторил он, и в голосе его впервые прорезалась сталь. — Чей носик у моей дочери? Кто обещал молчать? Кому ты только что докладывала, что я ничего не знаю?
Он видел, как по её щекам покатились слёзы. Но это были не слёзы раскаяния. Это были слёзы отчаяния пойманного человека.
— Артём… это не так…
— Не смей, — перебил он, и его шёпот был страшнее крика. — Не смей врать сейчас. Я слышал. Я стоял у двери и слышал каждое слово. «На тебя похожа. Носик твой. Он ничего не знает». Кто ОН? Или ЭТОТ? — он ткнул пальцем в свой телефон, где ещё светился номер.
Она закрыла лицо руками, её плечи затряслись.
— Он… это… мы работали над одним проектом… это было один раз… Я не знала, что…
— Что забеременеешь? — закончил он за неё. Холод внутри сменился жгучей, тошнотворной волной. Он представил это. Их. Один раз. Который привёл к этому. К его дочери. Которая… не его дочь. — И ты решила сделать меня отцом? Подсунуть мне чужого ребёнка? Сказать, что она моя?
— Я не знала, чья! — выкрикнула она, и в её голосе была искренняя, дикая мука. — Я не знала! Клянусь! И когда родилась… я увидела и испугалась! Позвонила ему… чтобы узнать…
— Чтобы узнать, правда ли это его ребёнок? — Артём засмеялся. Коротко, сухо, беззвучно. — Поздравляю. Узнала. Он подтвердил. «Носик его». Значит, моя роль сыграна. Я был нужен для чего? Для финансовой стабильности? Для прикрытия? Чтобы твои родители не узнали, что их дочь — шлюха?
Она ахнула, как от пощечины.
— Как ты можешь!
— Как ТЫ могла! — его голос сорвался, вырвался наружу, громкий и хриплый в стерильной тишине палаты. — Как ты могла смотреть мне в глаза все эти девять месяцев? Класть мою руку на живот? Совместно выбирать имя? Говорить, какая у нас будет счастливая семья? Зная, что ребёнок может быть не мой! Зная, что ты меня обманываешь в самом главном!
Он отвернулся, сжав кулаки. Ему было физически плохо. Голова кружилась. Он думал о том маленьком комочке в детском отделении. О том, как час назад готов был отдать за неё жизнь. А теперь… теперь он не знал, кто она. Его любовь к ней не исчезла — она вступила в чудовищную, мучительную схватку с отвращением, предательством и болью.
— Всё, — сказал он, глядя в стену. — Всё кончено. Ты понимаешь?
— Артём, нет… мы можем… мы сдадим тест ДНК, может, это ошибка…
— Ошибка? — он обернулся. Его лицо было искажено такой болью и такой ненавистью, что она отпрянула. — Ошибка — это не та погода в прогнозе. То, что ты сделала — это преступление. Против меня. Против этой девочки. Ты лишила её настоящего отца с первого дня. И меня… ты лишила всего.
Он подошёл к тумбочке, взял оба телефона. Свой сунул в карман. Её — протянул ей.
— Бери. Звони своему «носику». Обсуждайте, как будете растить дочь. Моё участие в этом спектакле закончено.
Он направился к двери.
— Куда ты? — её голос был полон паники. — Ты не оставишь меня здесь одну!
— Почему нет? — он остановился на пороге, не оборачиваясь. — У тебя есть заботливый… коллега. С тем самым носом. Пусть он приезжает. Нянчится. Приносит передачки. Я уже не муж. И не отец. По крайней мере, не отец этой девочки. Я… я вообще теперь не знаю, кто я.
Он вышел, прикрыв за собой дверь. В коридоре его накрыло. Он прислонился к стене, скользя по ней вниз, пока не сел на холодный пол. Голова гудела. В глазах стояли слёзы, но они не текли. Они были где-то внутри, выжигая всё на своём пути.
Он сидел так, не зная, сколько прошло времени. Медсестра, проходя мимо, озадаченно посмотрела на него, но не стала трогать. Он поднялся, пошёл по длинному, яркому коридору к выходу. Ему нужно было уйти. Отсюда. От этого запаха антисептика и лжи. От этого места, где он за час превратился из счастливейшего человека в самого несчастного.
На улице была холодная, ясная февральская ночь. Он глотнул морозного воздуха, но он не принёс облегчения. В груди была пустота, огромная и чёрная. Он потерял всё: жену, дочь, будущее, прошлое. Всё оказалось построено на песке. На лжи.
Он сел в свою машину, но не завёл её. Просто сидел, глядя в темноту. Впереди была бесконечная ночь. А утром… утром предстояло решать. Делать тест ДНК. Говорить с адвокатом. Смотреть в глаза родителям. И, самое страшное — решить, что делать с этой маленькой девочкой, которую он уже успел полюбить всем сердцем, но которая, возможно, была самым жестоким напоминанием о предательстве. Путь впереди был тёмным, и он не видел в нём ни одного огонька. Только холод и пустота. И тихий, предательский шёпот из палаты роддома: «Носик твой точно».
---
А как вы думаете, что должен делать человек, оказавшись в ситуации Артёма? Можно ли простить такое предательство? И что важнее в такой момент — правда любой ценой или сохранение семьи?
Поделитесь своим мнением в комментариях — эта тема касается многих, и каждый взгляд может стать важным. Ваши лайки и подписка помогут каналу чаще поднимать такие сложные, но жизненно важные темы. Спасибо, что вы с нами.