Тихон ненавидел корпоративы. Этот ненавидел особенно — чужой, устроенный фирмой, где работала Лика. Но она попросила: «Приезжай, пожалуйста, в десять. Не хочу на такси одной, там все будут пьяные». В голосе её была знакомая нота — смесь усталости и лёгкой истерики, которая появлялась, когда она переутомлялась. Он вздохнул, согласился.
Десять вечера. Лёд. Машина шла осторожно, ползком. Он припарковался в пятидесяти метрах от входа в пафосный ресторан «Галеон», из которого уже вываливались клубы тёплого воздуха, смеха и музыки. Включил аварийку, достал телефон, решил подождать.
Он видел их, как на сцене, освещённой жёлтым светом уличных фонарей и неоном вывесок.
Дверь ресторана открылась, выпустив группу людей. Среди них — Лика. В том самом чёрном платье, которое он не любил — слишком коротком, слишком облегающем. На ней уже было пальто, но оно было расстёгнуто. Рядом с ней — он. «Володя из бухгалтерии». Тот самый, про которого она говорила с какой-то особой, снисходительной теплотой: «Он у нас такой забавный, всеобщий любимец». Володя был высоким, широкоплечим, в модной дублёнке. Они стояли в кучке коллег, все что-то кричали, смеялись, обнимались на прощание.
Тихон наблюдал. Он не ревновал. Он просто… отмечал. Как она смеялась, запрокинув голову, касаясь руки Володи. Как тот что-то говорил ей на ухо, и она кивала, улыбаясь.
Потом группа начала расходиться. Лика и Володя пошли вместе в его сторону, к стоянке. Дорога была зеркальной. Они шли осторожно, Лика на каблуках, держалась за его руку. И вот, на особенно скользком участке тротуара, Лика поскользнулась. Не сильно. Она вскрикнула, больше от неожиданности.
И Володя среагировал. Не просто поддержал за локоть. Он обхватил её за талию одной рукой, резко, мощно, притянул к себе, чтобы стабилизировать. И на мгновение — может, на секунду, может, на две — они замерли. Лика не оттолкнула его. Не вырвалась. Её рука, будто ища опоры, легла ему на грудь, пальцы впились в ткань дублёнки. Она прижалась к нему всем телом, и на её лице, освещённом фонарём, мелькнул не испуг, не неловкость, а что-то другое. Быстрое, как вспышка. Облегчение? Доверие? Наслаждение от этой силы, которая её удерживает?
Потом она отстранилась, они что-то сказали друг другу, засмеялись снова, но уже как-то иначе — сокровеннее, — и пошли дальше, уже не держась.
Для Тихона мир сузился до этого кадра: её тело, прижатое к чужому мужчине. Её рука на его груди. Её лицо в этот миг. Это не было поддержкой. Это было объятие. Краткое, но абсолютное. И самое страшное — естественное. Как будто так и должно быть.
Она открыла дверь, ввалилась на пассажирское сиденье, принеся с собой волну холодного воздуха и запаха дорогих духов, вина и чего-то чужого, мужского.
— Фух, пронесло, — выдохнула она, скидывая каблуки. — Там такая гололедища! Володя меня чуть не уронил, еле удержал.
Он не завёл двигатель. Просто сидел, глядя прямо перед собой на снежную круговерть за лобовым стеклом. Внутри всё застыло. Сердце билось медленно, глухо, как будто качало не кровь, а густой, тяжёлый песок.
— Ты с ним часто так падаешь? — спросил он. Голос прозвучал ровно, без выражения.
— Что? — она повернулась к нему, не понимая.
— Когда он тебя так ловит. Тебе нравится, как он тебя держит?
Она замерла. В салоне воцарилась тишина, которую нарушал только тихий вой ветра за стеклом. Он видел её отражение в боковом стекле. Видел, как её лицо меняется — от легкомысленной усталости к настороженности, а потом к холодной, отрезающей догадке.
— Тихон, что ты несешь? Он меня поддержал, потому что я падала.
— Я видел, как ты падала. И видел, как он тебя ловил. И видел, как ты к нему прижималась. Не чтобы оттолкнуть. А чтобы… удержаться. В нём.
Он, наконец, повернул голову и посмотрел на неё прямо. В глазах у неё мелькнула искорка гнева — лучшая защита.
— Ты следил за мной? Это отвратительно! Мы просто коллеги!
— Коллеги не держат друг друга вот так, — его голос оставался тихим, но каждое слово било, как молоток по стеклу. — У коллег другой… коэффициент трения. Они поддерживают под локоть. Берут за руку. А не обхватывают за талию и не прижимают к себе. И уж тем более, коллеги не кладут руку на грудь друг другу. Если, конечно, они не коллеги по постели.
— Ты сумасшедший! — она фыркнула, отворачиваясь, и начала рыться в сумочке, делая вид, что ищет что-то. Но её руки дрожали. — Я поскользнулась! Он среагировал! Ты бы тоже среагировал!
— Да, — согласился Тихон. — Я бы среагировал. Но ты бы отпрянула. Потому что я — муж. А он… он — «забавный Володя». С которым можно вот так. И которому можно улыбаться вот так. И чья дублёнка пахнет на тебе теперь.
Он завёл, наконец, машину. Двигатель взревел, заглушая возможные возражения. Он тронулся, резко, машину слегка занесло. Он выровнял её и поехал. Молча. Она тоже молчала, уставившись в своё окно. Напряжение в салоне было густым, осязаемым, его можно было резать ножом.
Дома она, не говоря ни слова, прошла в спальню, хлопнула дверью. Он остался в гостиной. Стоял посреди комнаты, и в голове у него, снова и снова, прокручивался тот кадр. Её тело. Его руки. Её рука на его груди. И её лицо. Не отвращение. Не неловкость. А… принятие. Быстрое, инстинктивное принятие этой близости.
Он подошёл к барной стойке, налил себе виски. Выпил залпом. Ожог в горле ничего не заглушил. Он чувствовал себя не обманутым мужем. Он чувствовал себя дураком. Дураком, который стоит в метре от истины и долгое время делает вид, что не видит её. А истина была проста: его жена позволяла другому мужчине держать её так, как держит любовник. И ей это нравилось. Всё. Остальное — детали.
Через полчаса она вышла из спальни, уже в пижаме, с ожесточённым лицом.
— Ты устроил истерику из-за ничего. Из-за пятнадцатисекундной ситуации.
— Это не ситуация, Лика, — сказал он, не оборачиваясь. — Это последняя капля. Я же не слепой. Я вижу, как ты говоришь о нём. Вижу эти «случайные» рабочие ужины. Вижу, как ты оживаешь, когда приходят смс. Я просто… не хотел верить. А сегодня мне показали в лицо. Буквально.
— Ничего между нами нет! — крикнула она, и в её голосе прозвучали слёзы — слёзы злости и фрустрации. — Ты просто ищещь повод! У тебя самого совесть нечиста!
— Не чиста? — он медленно повернулся. — Объясни.
— Да как ты можешь так со мной разговаривать? После того как я…
— После того как ты что? Проработала допоздна? Пропустила нашу годовщину из-за «аврала»? Да, Лика. Я всё помню. И я всё складываю. И сегодняшняя картинка — это итог. Сумма. Я больше не хочу быть в этом уравнении.
Он прошёл мимо неё, направился в спальню, но не к ней. К шкафу. Достал с верхней полки большую спортивную сумку.
— Что ты делаешь? — в её голосе впервые появился страх. Не от разоблачения, а от того, что рутина, привычный мир даёт трещину.
— Уезжаю. В гостиницу.
— Ты с ума сошёл? Из-за какой-то гололедицы?
— Из-за гололедицы? — он бросил в сумку пачку носков, потом рубашки. — Из-за того, что на этой гололедице я увидел правду. Ты не упала, Лика. Ты упала в него. И тебе понравилось. И, может, ты уже давно падаешь. А я, дурак, верил, что ты просто поскальзываешься.
Он захлопнул сумку, взвалил её на плечо.
— Я уеду. На неделю. Мне нужно подумать. А тебе… тебе нужно решить. Кто он для тебя. «Забавный Володя» или кто-то больше. И если больше… то решай быстро. Потому что я не буду жить с женщиной, которая ищет опору в чужих руках. На льду и в жизни.
— Ты не имеешь права так со мной обращаться! — закричала она, но это был уже слабый, отчаянный крик.
— Имею, — сказал он просто. — Потому что я здесь, в этом доме, — единственное, что по-настоящему твоё. И если это для тебя не ценность, то мне здесь делать нечего.
Он вышел в прихожую, стал надевать ботинки.
— Тихон, подожди… давай поговорим как взрослые…
— Мы только что поговорили, — он открыл дверь. Морозный воздух ударил в лицо. — Ты сказала, что ничего нет. А я тебе не верю. И доверие, Лика… оно как лёд. Один раз поскользнулся — и уже не уверен, где можно ступить. Я сейчас на скользкой дороге. И предпочитаю с неё съехать.
Он вышел, закрыл дверь. Не хлопнул. Закрыл. Тихо.
Лифт ехал вниз. Он стоял, глядя на свои отражение в полированных стенах. Лицо было чужим. Спокойным и пустым. Внутри же бушевала буря, но она была глухой, далёкой, как гром за горизонтом.
Он вернулся через два часа. В квартире пахло тишиной и страхом. Лика сидела в темноте гостиной, на том же месте, куда плюхнулась, придя с корпоратива. Она не включила свет, не переоделась. Она просто сидела, уставившись в одну точку.
Он вошел, щелкнул выключателем. Резкий свет заставил ее вздрогнуть.
— Я был в охранном агентстве «Бизнес-центра», — сказал он без предисловий. Голос был ровным, усталым. — Там есть камера. Она смотрит прямо на то место. Я посмотрел запись.
Он видел, как ее плечи напряглись.
— Что ты хочешь этим сказать? — ее голос был хриплым, безжизненным.
— Я хочу сказать, что видел, как ты подошла к этому ледяному пятну, посмотрела на него, и нарочно поставила на него ногу. Ты не поскользнулась. Ты упала в его объятия. Специально.
Она молчала.
— На записи видно твое лицо, Лика. Видно, как ты ждешь этого момента. Как ты обнимаешь его за шею. Вы стояли так восемь секунд. Восемь. Это не поддержка. Это долгое, интимное объятие. На людях. При твоем муже, который сидел в машине в двадцати метрах. Вы что, получали от этого кайф? От того, что обманываете меня прямо у меня на глазах?
— Перестань, — прошептала она. — Хватит.
— Не хватит! — его голос впервые сорвался, но он тут же взял себя в руки, продолжил тише, еще более ядовито. — Я звонил Володе. Взял твой телефон, когда ты отвлеклась. Он снял трубку. Сказал: «Ликусь, ты где пропала? Жду». Я положил трубку. А потом написал ему с твоего же телефона: «Муж все понял. Прости, больше не могу». И знаешь, что он ответил? Он ответил: «Я так и знал, что этот псих что-то заподозрит. Держись, моя хорошая. Переждем». — Я не стал сразу говорить, думал ты будешь честна хотя бы сейчас, но я ошибся.
Тихон сделал паузу, давая этим словам впитаться.
— «Этот псих». «Переждем». Значит, было что пережидать. Значит, есть что скрывать. И вы оба это знали.
Он подошел к ней, встал так, что свет от лампы падал ему за спину, а ее лицо оставалось в тени.
— Я не буду кричать, Лика. Я не буду бить посуду. Я дам тебе один последний шанс. Прямо сейчас. Скажи мне всю правду. Всю. С какого момента? Как часто? Где? Или я завтра утром иду к его жене, скидываю ей эту запись с камеры, историю ваших звонков и переписки, которую я уже вытащил из облака. А потом иду к вашему генеральному директору. У вас же кодекс корпоративной этики, да? За роман на работе — увольнение. Ты хочешь этого? Остаться без работы, с расколотой семьей, с позором на весь город? Или ты хочешь сказать это мне? Только мне.
Он навис над ней, и это был не физический, а психологический пресс. Давление тотальной осведомленности, безысходности и холодной угрозы. Он знал слишком много, и его спокойствие было страшнее любой ярости.
Она смотрела в пол. Сначала он думал, что она снова будет молчать или лгать. Но потом ее тело содрогнулось. Не от рыданий. От какого-то внутреннего спазма. Она сжалась в комок, обхватила себя руками, и из ее горла вырвался не крик, а тихий, бесконечно усталый стон, полный капитуляции.
— Да… — выдохнула она, почти беззвучно.
— Да что? — мягко, но неумолимо спросил он.
— Да, все правда. — Голос ее был плоским, опустошенным, как будто из нее вынули душу. — С сентября. После конференции в Питере. У нас… был роман. Недолгий. Я хотела прекратить, но…
— Но что?
— Но я не могла. — Она подняла на него глаза. В них не было ни слез, ни оправданий. Только пустота и стыд. — Он… он другой. С ним легко. А с тобой… с тобой все так сложно, Тихон. Ты все анализируешь, все взвешиваешь. А он просто… живет. И мне с ним было легко. Как на той гололедице. Просто упасть и знать, что тебя поймают. Не спрашивая, зачем ты упала.
Она говорила монотонно, как заученный текст, признаваясь не только в фактах, но и в мотивах, в той самой скуке и усталости от брака, которую он подсознательно чувствовал, но не хотел признавать.
— Мы встречались у него в машине. Иногда здесь, когда ты был в командировке. Вчера… на даче. Это была последняя встреча. Я хотела сказать ему, что все кончено. Но… не получилось. А сегодня этот идиотский лед… это была наша глупая игра. «Падай, я поймаю». Мы так всегда… — она махнула рукой, не в силах договорить.
Тихон слушал. Каждое слово вонзалось, как нож, но вместе с болью пришло странное, леденящее облегчение. Он был прав. Он не параноик. Его мир рухнул не из-за его фантазий, а из-за ее реального предательства. И теперь этот мир, рухнув, обнажил голую, неприглядную правду.
Он отступил на шаг.
— Спасибо за честность. Хоть в конце.
Он повернулся и снова пошел собирать вещи. На этот раз не в гостиницу. Он вытащил большой чемодан и начал методично складывать все, что было важно именно ему. Книги. Документы. Фотографии родителей. Его коллекцию часов.
Она сидела и смотрела, как он уходит из ее жизни. И больше не пыталась его остановить. Ее признание поставило финальную точку. Слов было уже не нужно. Было только действие — медленное, неотвратимое расставание, начавшееся не сегодня, а в том далеком сентябре, в Питере, о котором он даже не подозревал. И теперь ему предстояло жить с этим знанием. И искать новый баланс на льду, по которому теперь придется идти одному.
---
Что вы думаете об этом финале?
Была ли у Тихона другая стратегия, или его холодная, методичная тактика — единственный способ добиться правды в такой ситуации? А как бы поступили вы на его месте?
Если этот отрывок задел вас за живое, поставьте лайк — это лучшая поддержка для автора. Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить новые истории о сложных гранях отношений.
Ждем ваши мысли, опыт и мнения в комментариях. Действительно ли правда, какой бы горькой она ни была, всегда лучше долгой лжи?