В те поры, когда леса стояли тёмные да безбрежные, кормились люди промыслом. Чуть только первый иней серебрил сухую траву, уходили мужики в чащу. Ставили они силки на куницу, били зверя ради тёплого меха да сытного мяса. Опасен был тот путь: лес чужаков не жаловал, прятал в оврагах берегинь, что заманивали неосторожных путников в трясину звонким смехом.
Но страшнее любого зверя были волколаки — оборотни, что выли на полную луну и резали скот прямо в загонах. Против такой напасти обычный охотник выйти не смел. Тут требовался человек особого клейма.
По пыльной тропе, что вилась к богатому селу, шёл зверобой. За спиной его покачивался короб, обтянутый кожей, а в кулаке был зажат кованый нож. Звали его Ждан. Не искал он пушнины, не ставил петель на зайца. Он знал повадки тех, кто меняет шкуру с людской на волчью.
Остановился он у крайних ворот, стукнул посохом в дубовую плаху и крикнул гулко:
— Эй, люди добрые! Не завёлся ли в ваших дебрях зверь лютый, что по ночам кровь пьёт? Пришёл я беду избыть, коль серебро в мошне найдётся.
На крик вышел староста. Лицо его было бледным, а руки дрожали, когда он отодвигал тяжёлый засов. Ждан сразу заметил неладное: на самых воротах висел оберег из сушёных лап, а земля у порога была густо посыпана солью.
****************
Старик не спешил с ответом. Он долго разглядывал пришлого человека, его короб и крепкие руки.
— Худо нам, охотник, — прохрипел старик, оглядываясь на стену леса. — Зверьё нынче не то пошло. Раньше волк к жилью не совался, леса боялся, а теперь воет под самыми окнами. Третью ночь скотину режут, да не едят, а будто в насмешку потрошат и бросают.
Старик сплюнул через плечо, отгоняя лихо, и подошёл ближе, понизив голос:
— Но страшнее иного — брегини. Те, что у ручья в тумане пляшут. Раньше они только путников путали, а нынче парня нашего, пастуха, извели. Пошёл он в сумерках коров кликать, да так и застыл у воды. Нашли его поутру — стоит по колено в овраге, в глаза песок сыплет и поёт не своим голосом. Рассудок из него девки те лесные выпили, оставили пустую оболочку. След, женский, босой, да прямо по топкому мху шёл, где человек и шагу не ступит.
Ждан молча слушал, поглаживая рукоять ножа. Он знал: коль брегини с волколаками в одну стаю сбились — жди большой беды.
— Показывай, где парень тот занедужил, — коротко бросил Ждан.
**************
Старик лишь молча указал рукой в сторону чернеющего лога, где туман наползал на пригорки, словно живое. Ждан не стал дожидаться утра. Негоже давать нечисти лишнее время, чтобы след путать.
Он вышел за околицу, когда закатное солнце едва цеплялось рыжими когтями за макушки елей. Лес встретил его тяжёлым, давящим молчанием. Даже птица не кричала, предчувствуя приход тёмной поры. Добравшись до заводи у ручья, где вода казалась чёрной и густой, словно смола, Ждан принялся за дело.
Он выбрал пятачок сухой земли меж трёх камней, чтобы спина была прикрыта, и развёл небольшой костёр. Искры полетели вверх, вступая в спор с первыми звёздами. Ждан подбросил в пламя горсть пахучих трав из своего короба — пусть дым отгоняет морок.
Ночь навалилась внезапно. Лес вокруг преобразился: тени удлинились, превращаясь в причудливых чудовищ, а шорохи за спиной стали походить на осторожные шаги. Над лесом взошла полная, тяжёлая луна. Её мертвенный свет залил поляну, превращая каждый куст в затаившегося зверя. Вода в ручье заплескалась громче, хотя ветра не было.
Вдруг из тумана, что стлался над самой водой, донёсся тихий, вкрадчивый шёпот, переходящий в тонкий смех. Ждан не шелохнулся, лишь крепче сжал в ладони старое огниво. Он чувствовал — за ним наблюдают десятки глаз.
********************
Ждан поднялся, не сводя глаз с белесого марева. Оставив костёр за спиной, он медленно пошёл к воде, где туман клубился гуще всего. Там, среди прибрежных трав, стояла дева. Кожа её в лунном свете казалась совсем бледной, почти прозрачной. Она была нага по пояс, и на груди её, тяжёлой да набухшей, поблёскивали капли влаги. Это была молодая брегиня. Она расчёсывала длинные пряди пальцами и смотрела на охотника без страха, лишь с горькой усмешкой.
— Ты чего же, лесная душа, творишь? — тихо спросил Ждан, остановившись у кромки воды. — Зачем парня молодого сгубила? Ты ведь не из злых была, чего в омут сумасбродства человека толкнула?
Брегиня качнула головой, и в её глазах, похожих на стоячую воду, отразился блеск луны.
— Не я то была, зверобой, — голос её звучал напевно, будто ручей по камням бежал. — Я лишь смотрела. Мы, водяные девы, чужую душу не рвём, ежели сам человек к нам не потянется.
Ждан нахмурился, поправив нож на поясе.
— Коль не ты, так кто? Староста сказывал — ты у ручья плясала, когда его нашли.
— Волкодлак то был, — выдохнула она, и туман вокруг неё дрогнул. — Он из чащи вышел, чёрный, как сама ночь.
Охотник недоверчиво хмыкнул, приглядываясь к лесной деве.
— Что ж твой волкодлак парня не сожрал? Зачем оставил живым, коль в когти взял?
Брегиня шагнула глубже в воду, скрываясь по колено в чёрной жиже.
— В том и диво, охотник. Странно всё было. Парень тот сам у ручья стоял, будто ждал чего-то. Не боялся он, в темень глядел. А когда пришёл волкодлак, зверь на него даже не рыкнул. Постоял рядом, дунул в лицо — и пастух рассудок потерял. Сумасшедшим стал, глазами остекленел. Волколак его не тронул, лишь мимо прошёл…
****************
Поутру Ждан вернулся в село. Лес неохотно выпускал его из своих колючих объятий, обдавая напоследок холодной сыростью. Первым делом охотник разыскал старосту и попросил истопить баню — смыть с себя ночной морок и лепкий дух брегини.
Принимали на Руси гостя с почтением, особенно такого, от кого спасения ждали. Банька стояла на самом отшибе, у оврага. Старик лично подкинул в печь сухих берёзовых дров. Когда камни раскалились докрасна, Ждан вошёл в жаркое нутро сруба. Густой пар, пахнущий хвоей и горькой полынью, обволок тело. Охотник долго хлестался веником, выгоняя из костей холод ночного болота, а после, обдавшись ледяной водой из кадушки, вышел к мужикам, что дожидались его в предбаннике.
Там, под нехитрую закуску да ковш кваса, завязался разговор.
— Скажите-ка мне, люди добрые, — начал Ждан, обтирая мокрые волосы, — что за малый этот пастух? Неужто и впрямь такой неумный, что в сумерках к ручью за коровами пошёл, зная про нечисть?
Мужики переглянулись, и один из них, широкоплечий косарь, сплюнул на солому.
— Да какой там скот, зверобой! Не за коровами он пошёл. Парень-то он простой, добрый, да только сох по Марьяне, дочке мельника. А девка та — огонь, красоты неописанной, да нрав у неё вспыльчивый, спесивый. Не больно-то ей пастух надобен был, она всё к кузнецу заглядывалась, где искры летят да молот по наковальне бьёт.
— Ссорились они в тот вечер, — подхватил другой. — Слышно было на полдеревни, как Марьяна его честила, дурнем обзывала. Он, бедолага, лица на себе не чуял. Ушёл в лес от досады, сердце сорвать хотел, вот и наткнулся на беду.
Ждан задумчиво прикусил губу. Значит, не случай привёл парня к воде, а тяжкая обида.
— А где сейчас та Марьяна? — спросил он, глядя в окно на кузницу, откуда доносился мерный звон. — Небось, и не плачет по нему, раз к другому бегала?
**********************
С кузницы несло густым жаром палёного угля. Это было самое шумное место в селе — здесь всегда кипела жизнь. Под низким закопчённым навесом, где свет едва пробивался сквозь осевшую сажу, вовсю трудился мастер. Огромные кожаные мехи, раздуваемые дюжим подмастерьем, прерывисто вздыхали, выплёскивая в горн струю воздуха. Угли вспыхивали ослепительно-белым, и в этом пекле грелась полоса железа, медленно наливаясь багрянцем.
Когда металл стал податливым, словно мягкий воск, кузнец выхватил его длинными клещами и бросил на наковальню. Грянул первый удар тяжёлого молота — молота-кувалды. Искры брызнули во все стороны ярким веером, осыпая кожаный фартук мастера. Он бил мерно, с оттяжкой, выправляя лемех для плуга. Железо под его рукой стонало, сплющивалось, принимая нужную форму, пока не начало остывать, серея на глазах.
Зверобой остановился у входа, прислонившись к дверному косяку. Он долго молча наблюдал за тем, как слаженно идёт работа. Кузнец был мужиком крепким: плечи в сажень, руки в буграх жил, а борода опалена с одного края.
Наконец, мастер опустил инструмент и, вытирая пот со лба замазанным предплечьем, кивнул гостю.
— По делу пришёл али так, на огонь посмотреть? — голос его перекрыл шипение воды, в которую он окунул раскалённую заготовку.
Охотник подошёл ближе, оглядывая развешанные по стенам подковы, серпы да тяжёлые цепи.
— Слышал я, помощник у тебя справный, — начал он, не спеша переходя к сути. — Да только говорят, Марьяна, дочка мельника, тут чаще бывает, чем железо куётся.
Кузнец нахмурился, и в его глазах, отражавших гаснущие угли, промелькнула тень.
— Много болтают люди, — отрезал он, вогнав клещи в чан с водой. — Марьяна — девка вольная. А пастух тот... сам виноват. Негоже лезть к ручью, когда душа на части рвётся. Лес таких чует.
Охотник заметил, как кузнец судорожно сжал рукоять молота, и это движение не укрылось от его зоркого взгляда.
— И то верно, — согласился пришлый. — Но вот что странно: волколак его не задрал. Посмотрел только. Будто узнал кого-то.
***************
Кузнец тяжело вздохнул и отложил инструмент в сторону. Металл в чане затих, перестав исходить паром. Мастер посмотрел на охотника исподлобья, и взгляд его был тёмным, словно остывшая окалина.
— Сходи-ка ты, зверобой, к нему сам, — глухо проговорил кузнец, кивнув в сторону деревенской окраины. — Пообщайся, коли охота есть. Только проку с того мало. Родня-то от него сразу отступилась: мол, проклятый он теперь, нечистью тронутый. Кому лишний рот в доме нужен, когда в голове у парня один только ветер свистит?
Ждан поправил пояс, внимательно слушая.
— И где же теперь этот горемыка приткнулся? — спросил он.
— Определили его в старую клеть за общинными амбарами, — мастер махнул рукой. — Там его и держат, чтобы людей не пугал. Бабы из жалости миску похлёбки принесут, на том и живёт. Сходи, посмотри. Может, тебе, знающему человеку, он что иное поведает, кроме своего дурацкого смеха.
Ждан кивнул и вышел на улицу. Солнце уже стояло высоко, припекая затылок, но в воздухе всё равно пахло сырым лесом. Он направился к амбарам, мимо которых бродячие псы пробегали, поджав хвосты.
Нужное место он нашёл быстро. Это была приземистая постройка из почерневших брёвен, с узким оконцем-щелью. У двери на перевёрнутом корыте сидел парень. На вид — совсем юнец, тонкий в кости, в изорванной рубахе. Он не замечал ничего вокруг: ни мух, что вились над его головой, ни подошедшего зверобоя. Пастух пересыпал из горсти в горсть сухую солому и тихо, вкрадчиво напевал что-то, прерываясь на тот самый жутковатый, надтреснутый смешок.
Ждан присел рядом на корточки, заглядывая несчастному в лицо. Глаза пастуха были прозрачными, будто вымытыми дождём, и в них не осталось ни капли прежнего человеческого разума.
— Помнишь ли ты, друже, что там у ручья видел? — негромко спросил Ждан, стараясь не спугнуть юродивого. — Кто к тебе из темени вышел?
Парень вдруг замер. Солома выскользнула из его пальцев. Он медленно повернул голову к охотнику, и на мгновение в его зрачках промелькнул такой лютый, нечеловеческий ужас, что у Ждана по спине пробежал холодок.
****************
Марьяна была из тех девиц, чья красота пугает — слишком яркая, слишком живая для тихой деревни. Волосы её, чёрные как вороново крыло, под платком не таились, выбивались густыми волнами на плечи. Лицо белое, а глаза — два угля, в которых вечно тлел вызов. Одета она была в простую холщовую рубаху с вышивкой по подолу, но даже грубая ткань не могла скрыть гибкости её стана. Когда она шла по селу, мужики невольно роняли всё из рук, а бабы поджимали губы и отворачивались.
Дождавшись, когда отец-мельник захрапит на всю избу, Марьяна тенью скользнула за порог. Босые ноги не задели ни одной половицы, не скрипнули дверью. Она знала каждый кустик в саду, каждую дыру в плетне. На окраине, у старого стога сена, девка замерла. Оглядевшись, она запустила руку глубоко в душистую сухую траву и вытянула оттуда вещь, скрытую от чужих глаз — широкий кожаный пояс, густо отороченный жёсткой серой шерстью.
Едва коснувшись пальцами меха, Марьяна вздрогнула. Она обернула пояс вокруг талии, затянула туго, и в ту же секунду взгляд её переменился: стал острым, хищным. Теперь она не шла, а текла сквозь сумерки, прочь от жилья, туда, где берестяные стволы белели в лунном свете, словно кости древних великанов.
Ночной лес на Руси — место иное, жуткое. Деревья шептались о своём, корни сплетались в ловушки, а из оврагов тянуло холодом могил. Но Марьяна не боялась. Она ступала по мху легко, не приминая ни единой травинки. Пройдя сквозь берёзовую рощу, она вышла на открытое место, где над землёй дрожал туман.
Там, в лесной глуши, девка закинула голову к бледной луне и запела. Голос её, высокий и чистый, поплыл над засыпающими дебрями. То не была песня о любви или девичьей доле. То был напев — протяжный, тоскливый вой, от которого кровь стыла в жилах у всякого лесного зверя.
******************
Не косой плела — ворожбой свила,
Черну косу по плечам пустила.
Макошь нить ведёт, да узлом сечёт,
А Марьянин дух в тёмный лес влечёт.
Отец спит во мхах, мельник старый глух,
А у девки в груди — не смиренный дух.
Пояс волчий взят, мехом оторочен,
Будет путь её в лоно долгой ночи.
Затянула вкруг — помутилось око,
Стала тенью лесной, потекла протокой.
Береста бела — кости древних дедов,
В тусклом свете луны — страшная победа.
Не о ладе поёт, не о муже-холоде,
Выпит девичий лик вечным волчьим голодом.
Вскинет к месяцу лик — ввысь летит напев,
То не дева кричит — то ликует зверь!
*****************
Из тёмных прогалин, ломая хрупкий валежник, потянулись серые тени. Сначала показались горящие жёлтым огнём очи, а следом на лунный свет вышли волки — матёрые, с клочковатой шерстью, они обступили девушку плотным кольцом. Впереди всех шёл волкодлак. Был он статен, широк в груди, а лицо его, хоть и хранило человеческие черты, отливало звериной лютостью. То был вожак из дальнего селения, чьё имя в округе произносили только шёпотом — Остромир.
По его знаку оборотни стали сбрасывать свои заговорённые пояса. Кожа трещала, кости глухо похрустывали, и вот уже у кромки озера стояли угрюмые мужики с тяжёлыми взглядами. Они завели негромкую, гудящую песню, похожую на рокот весеннего грома. Начался обряд. Стали обряжать Марьяну в невесту, да только не белым льном, а серым мехом да ожерельями из клыков.
Девка стояла ни жива ни мертва, плечи её дрожали, а в глазах закипали слёзы гнева.
— Зачем ты пастуха ума лишил, ирод? — выдохнула она, отталкивая протянутые руки. — Чем он тебе помешал, безобидный малый?
Остромир усмехнулся, сделал шаг вперёд и больно перехватил её запястье.
— Чтобы не повадно было тебе, краса, с людским отродьем водиться, — голос его звучал хрипло, с рыком. — Хотел я его в клочья порвать, да только взглянул он на меня, когда я из тени вышел, и разум его помутился. Видать, слабая душа у твоего пастуха оказалась. Я и пожалел его, оставил в живых, пускай теперь с ветром разговаривает.
Марьяна отвернулась, глядя на чёрную гладь воды, где отражалась холодная луна.
— Противно мне судьбу свою с тобой вязать, — бросила она сквозь зубы. — Коль не угроза твоя деревню пожечь да кровью залить, вовек бы ты меня в лесу не увидел.
Вожак схватил её за подбородок, заставляя смотреть в свои звериные зрачки.
— А нечего было чужое брать, Марьяна! — отрезал он. — Ты с рождения лесу обещана, в твоих жилах наша кровь бродит. Не бывать тебе женою кузнеца или пастуха. Пойдёшь за мной, и род наш силу возьмёт.
В этот миг за густыми ветвями ельника хрустнула ветка. Остромир мгновенно замолчал и повёл носом, ловя чужой запах.
*******************
Ждан вышел из тени деревьев спокойно, не таясь. Рогатину он прислонил к стволу, показывая, что пока биться не хочет.
Оборотни вмиг ощерились. Те, кто уже успел скинуть шкуру, потянулись к ножам, а Остромир лишь коротко хохотнул, не выпуская руки Марьяны.
— Глядите-ка, братья, — прорычал вожак, скаля жёлтые зубы. — Охотник в ночи заплутал. Видать, тропки перепутал, раз к нашему озеру вынесло. Зря ты, человече, сюда зашёл. Ох, зря. Отсюда живыми только в шерсти уходят.
Ждан даже не вздрогнул. Он медленно достал из поясного кошеля пучок сухой, невзрачной травы и растёр её между пальцами.
— Заплутал ли? — Ждан прищурился, глядя прямо в очи волкодлака. — Есть у меня снадобье одно…. Ласточкин хвост зовётся…. Дрянь редкостная, на вкус — полынь с золой, но ум развязывает на раз. Дал я его пастуху вашему испить.
Марьяна вздрогнула, рванулась было к охотнику, но Остромир удержал её мёртвой хваткой.
— И что же тебе болезный напел? — усмехнулся вожак.
— Поведал он мне, что да как, — Ждан сделал шаг вперёд, голос его стал твёрже. — А ты, Остромир, знал ли, что Марьяна-то тяжела? От того самого пастуха у неё скоро дитё будет. Кровь человечья в ней заговорила, а не лесная.
Поляна замерла. Мужики-волки переглянулись, а Остромир побагровел, и жила на его шее вздулась, словно змея.
— Врёшь, падаль! — рыкнул он.
— Не всё потеряно для парня, — не унимался Ждан. — Слышал я сказ от дедов, что если пояс твой заговорённый на безумца надеть, то в обличии волчьем ум к нему вернётся. Зверь внутри разум человечий выправит, коль тот пошатнулся. Отдашь пояс, вожак, или проверим, чья рука крепче?
***********************
Из чащи, разрывая ночной мрак, выхлестнули рыжие языки пламени. То мужики деревенские с факелами да лучинами пробились сквозь бурелом. Впереди всех шёл кузнец, поплёвывая на мозолистые ладони, а рядом с ним — подмастерье, молодой да горячий, с тяжёлым колуном на плече.
— Бей нежить! — взревел мастер, и это стало знаком.
Ждан не медлил. Он рванул рогатину от ствола и с коротким выдохом бросился на ближайшего волкодлака. Остриё вошло глубоко в косматую грудь, зверь захлебнулся рыком, валясь в прибрежную тину. В тот же миг Марьяна, улучив долю секунды, извернулась в руках вожака. Она взяла заговорённый пояс и резким движением захлестнула его на своих бёдрах. Кости её хрустнули, тело вытянулось, и через мгновение на Остромира бросилась уже не девка, а чёрная волчица с безумными, человечьими глазами.
Завязалась кровавая сеча. Кузнец крушил черепа колуном, искры от факелов летели на сухой мох. Подмастерье, бедолага, не уберёгся: один из оборотней в прыжке перервал ему горло. Парень упал, прижимая руки к ране, и жизнь ушла из него быстрее, чем погасла его лучина. Ещё двое мужиков полегли там же, разорванные когтями.
Но натиск людей и ярость обернувшейся Марьяны сделали своё. Остромир, получив глубокую рану от рогатины Ждана, взвыл и кинулся в озёрную гладь, увлекая за собой остатки стаи.
Когда над поляной повисла тяжкая, пропахшая кровью тишина, из кустов показался староста. Он за руку вёл пастуха. Тот шёл покорно, путаясь в длинной рубахе, и всё так же бессмысленно улыбался луне. Ждан, тяжело дыша, утёр лоб окровавленным рукавом и посмотрел на Марьяну. Волчица стояла над телом убитого подмастерья, и шерсть на её загривке медленно опадала.
**************
Староста, опираясь на суковатую палку, обвёл взглядом поле битвы. Тяжёлый дух крови и палёной шерсти висел над водой. Старик поглядел на замершего пастуха, затем на Марьяну, что медленно принимала людское обличье, и обратился к зверобою:
— Рассуди нас, Ждан, и поясни, что за бесовство тут деялось. Стаю ты отогнал, за то поклон тебе земной от всего мира, но как же девка наша в зверя обратилась? И чего ради пастух ум потерял?
Охотник обтёр рукава пучком травы и кивнул на Марьяну.
— Ты натворила, тебе и сказ держать. Поведай правду, не таись.
Марьяна, кутаясь в изорванную рубаху, вышла на свет факелов. Лицо её было бледным, но взгляд оставался твёрдым.
— Тайком мы с ним виделись, у ручья, — начала она, и голос её дрожал. — Любовь у нас была, да только разве батюшка-мельник пастуха в дом пустит? Ему зять побогаче нужен был. От обиды и тоски я в лес уходила, там и нашла тот проклятый пояс в старом кургане. Надела примерить, дура, да так и стала по ночам в волка оборачиваться. Нравилось мне это: сила в теле, воля лесная... На луну выла, по дебрям шастала. А пастух прознал всё, выследил меня. Оттого и разум его не выдержал — не зверя он испугался, а того, что любимая его в шкуре такой ходит.
Тут из толпы выступил один из мужиков, прищурился:
— Так ведь видел я, как ты к кузнецу шастала! Небось, и его приворожить хотела?
Кузнец вышел вперёд, отодвинув соседа плечом. Он залез в кожаный мешочек на поясе и вытянул на ладонь два крупных кольца. Не простые то были кольца: из красной меди и светлого серебра, кованые, с чистым узором.
— На кузню она ходила, да не за лаской, — гулко проговорил мастер. — Просила она меня выправить кольца особые, обережные. Знала, что волчество её затягивает, и хотела удержаться. Вот они, кольца-путы. Их на ногу надевают, у самой щиколотки. Они человечий облик на замке держат, не дают шкуре прорасти, даже коль пояс надет. Спастись она хотела, да не успела...
****************
Древний лес стоит — борода в моху,
Шепчет Леший-дед: «Чти свою соху».
Корни вглубь ушли, кроны в небеса,
Там живая Русь, там её глаза.
Светлый бор шумит, тайну вековую бдит,
Добрый дух лесной край родной хранит.
Зверь не тронет всласть, лихо не пройдёт,
Коль с душой живой в чащу гость войдёт.
Благодать в ветвях, сила в родниках,
Русский дух живёт в вековых дубах!
****************
Прошло три года. Ждан возвращался из самого Царьграда, где правил дела свои торговые да ратные. Путь его снова пролёг через те знакомые леса, что когда-то встретили его воем и мороком. Тяжёлый дорожный мешок мерно бил по спине, а взгляд охотника примечал перемены: дичи в округе стало больше, а лесные тропы теперь чисты и прибраны.
Зашёл он и в ту самую деревню. Глядит — а село-то расцвело! Избы поправлены, заборы крепкие, а на окраине высятся новые богатые хоромы. Расспросил Ждан прохожих и направился к дому, где жили Марьяна и её суженый. Имя пастуха — Микула — теперь в каждом доме произносили с уважением.
Хозяева встретили гостя на широком крыльце. У Микулы взгляд стал ясным, твёрдым, в плечах он раздался, а в руках держал годовалого сынишку. Рядом Марьяна стояла, ещё краше прежнего, а за подол её держалась маленькая дочка с такими же тёмными, как у матери, глазами. В хате у них убранство было знатное: лавки меховыми шкурами застелены, на стенах — обереги резные. Сами хоромы ставили всем миром, ведь деревня помнит, кто их от лютой стаи спас.
Ждан приметил на талиях у обоих тяжёлые кожаные пояса, подбитые волчьей шерстью. А чуть ниже края портов, у самой щиколотки, тускло поблёскивали те самые кольца — медное да серебряное. Сила лесная в них дремала, но наружу без нужды не выходила, сдержанная хитрым ковом кузнеца. Теперь Микула и Марьяна были стражами этих мест: ни один хищник не смел подойти к стадам, ни одна нежить не переступала черту леса.
Правда, на самом подходе к селу Ждан видел у дороги двух лиходеев на дыбе. Микула, разливая гостю крепкий мёд, пояснил коротко:
— Пытались разбойнички в деревню повадиться, добро людское присмотреть. Да только у нас теперь ушки на макушке, и нюх острый. Нечего чужое трогать, коль жизнь дорога.
Так и стали они жить-поживать, землю беречь да добра наживать. Погостил Ждан денёк, отдохнул душой, да и двинулся дальше по своим делам, зная, что в этом краю теперь мир да порядок воцарились на долгие вёсны.
В моём ПРЕМИУМЕ уже собрана целая библиотека таёжных триллеров, которых нет в открытом доступе. Всё самое интересное я приберёг для подписчиков. Подключайся: <<<< ЖМИ СЮДА
****
НРАВЯТСЯ МОИ ИСТОРИИ, ПОЛСУШАЙ БЕСПЛАТНО ИХ В МЕЙ ОЗВУЧКЕ!?
Я НЕ ТОЛЬКО ПИШУ НО И ОЗВУЧИВАЮ. <<< ЖМИ СЮДА
*****
ПОДДЕРЖАТЬ: карта =) 2202200395072034 сбер. Наталья Л. или т-банк по номеру +7 937 981 2897 Александра Анатольевна