Тусовка на даче — отдельный вид отдыха бакинцев и я его преданный фанат с молодости. Хотя классическая бакинская дача — это небольшой одноэтажный домик, построенный на шести сотках, некогда выданных от производства, ее значение трудно переоценить.
Я еще помню времена, когда выдавались участки под дачи. Наша семья, как и многие бакинцы, отказалась от него. Пустынная местность без единого деревца, без воды, газа и прочих удобств — для горожан все это было слишком сложно, непривычно и накладно. Но те, кто рискнул, не пожалели: через двадцать лет дачные поселки утопали в зелени. А ведь были и участки, которые выдавали намного раньше, еще в 30-х годах.
Густая тень от разросшихся фруктовых деревьев, свежий воздух и море в шаговой доступности, непривычная для горожанина тишина и самовар с мангалом — непременные атрибуты бакинской дачи. Что еще надо для счастья?
С другой стороны, дача — лучшее место, чтобы расслабиться и побеситься в компании друзей: в молодости — без родителей, в возрасте — без предрассудков, ибо то, что происходит на даче, остается на ней навсегда.
Мне приходилось видеть на дачах больших государственных мужей, отплясывающих какие-то безумные танцы; уважаемых матрон, начинавших говорить на сленге бакинской подворотни; солидных отцов семейства, заснувших между грядок; или известных медийных лиц в клубах дыма с запахом тлеющего веника. Бакинцу не надо ехать в Лас-Вегас чтобы оторваться. Осуществить перезагрузку можно на даче с друзьями, чтобы потом с новыми силами вернуться к "чопорной" бакинской действительности.
Иллюзия возвращения
Ты можешь уехать далеко, сменить язык, привычки, погоду за окном — но стоит вернуться хотя бы на несколько дней, и Баку снова берёт тебя за руку. Не спрашивая, зачем ты приехал и надолго ли.
Он встречает дворами, которые кажутся меньше, постаревшими близкими людьми, чьи жизни качаются, как старые качели — вверх и вниз, без остановки и ночным ветром, помнящим твое имя.
Эта история — не о городе на открытке. И не о возвращении как празднике. Это рассказ о коротком визите домой, после которого начинаешь понимать: иногда прошлое живёт в тебе крепче, чем ты — в нём.
И уехать бывает легче, чем остаться и всё это увидеть.
Первая часть:
Кусарские кутабы
Проведя на даче всего пару дней, компания решила возвращаться в город сразу после завтрака. Мехман уже с утра чувствовал знакомую ноющую боль в пояснице — старая болячка дала о себе знать. Но, как всегда, он не собирался ни лечиться, ни отлеживаться: спина подождёт, жизнь — нет.
Во дворе их уже ждала мама Али. На низком столике красовались кусарские кутабы — большие, овальные, высокие, щедро набитые зеленью и горными травами. Запах стоял такой, что Мехман поймал себя на мысли: ничего подобного он не ел уже много лет. В Америке такого не бывает.
Он огляделся по сторонам и вдруг почувствовал странное ощущение — будто двор стал меньше. Всё вокруг словно сжалось.
«Неужели мы тут бегали целыми днями? — подумал он. — Тогда казалось, что места хоть отбавляй…»
Мама и сестра Али встретили его с объятиями, усадили за стол. Мехман ел кутабы с таким аппетитом, что едва не обжёг пальцы — вкус был безупречен, родной, забытый.
Он заметил, как сильно постарела мама Али. Хозяйством теперь больше занималась сестра, а сама мать сидела прямо на полу в гостиной, с иглой и цветными нитями в руках. Перед ней лежал большой губинский ковер «Сумах», который она аккуратно восстанавливала.
Когда-то, выдавая дочерей замуж, она разрезала этот семиметровый ковер на четыре части: по одной — каждой дочери, одну — Али, одну оставила себе. Но браки не сложились, обе дочери развелись, и куски ковра вернулись домой.
— Зачем вы его сшиваете? — спросил Мехман.
— Радости в этом мало, — ответила она, не отрываясь от работы. — Но и смотреть, как они по углам пропадают, не могу. Каждый кусок — как ребёнок, вернувшийся домой. Пусть будут вместе.
Али молча слушал. Он не хотел повторять судьбу сестёр — не женился, да и привести жену было некуда.
— Мой сын родился правильным, — вздохнула мать, — а город вокруг — неправильный…
Её руки ловко соединяли фрагменты ковра. Швы были почти незаметны, и на глазах «Сумах» снова становился цельным, величественным, словно мать пыталась собрать под одним крылом всех своих взрослых детей. Это было красиво, символично — и горько.
Ночной Баку и старая встреча
Вечером друзья отправились гулять по центру. Прогулка по обновлённому бульвару, огромное чёртово колесо, фуникулёр, новые здания на возвышенностях — всё поражало размахом и красотой.
Али, как всегда, шёл впереди. Он успевал заскочить в каждый магазин, а когда Мехман с Казбеком подходили, уже выходил с кратким отчётом:
— Тут ничего интересного. А вот там можно глянуть, но дорого.
— Али, ты в своём репертуаре, — смеялся Мехман. — После твоих докладов нам и заходить никуда не надо.
— Тем более у тебя спина, — подмигивал Али. — Я всё разведал.
На Торговой они присели на скамейку. Было около одиннадцати вечера. Над головой рассыпались звёзды — крупные, яркие, как бриллианты. Осень будто сделала паузу к приезду Мехмана: ветер был тёплым, летним, почти забытым.
Тишину нарушил незнакомый голос:
— Мехман? Это ты?
— Руфик?!
— Мир тесен, — рассмеялся тот. — Мы и в Нью-Йорке встретились, и тут.
Поговорили немного, Руфик пригласил заходить в гости.
— Кто это был? — спросил Казбек.
— Руфик. Он не смог жить в Америке. Семья тут, ограничения там… Одно то, что нельзя делать комплименты женщинам, его добило.
— Чего нельзя?!
— Комплименты. Считается домогательством.
— Кюль башува! — возмутился Казбек. — У наших девушек от комплимента походка меняется!
— За одно «адам оляр сянинчюн» там можно в тюрьму угодить.
Мехман почувствовал, как снова тянет спину.
— Поехали домой, пока совсем не скрутило.
— Нет, — решительно сказал Казбек. — Ты простудился у меня. Я тебя на ноги поставлю.
Али оживился:
— В массажную! Камни, фен-шуй — всё пройдёт!
Массаж
Через пятнадцать минут они стояли перед салоном с яркой вывеской «Жаля». Улыбчивая женщина узнала Али:
— Алишка! Кому массаж?
— Моему другу из Америки. Воздух бакинский не выдержал.
Мехмана проводили наверх, в комнаты для «особых гостей». Он поднялся по широкой лестнице, слыша вслед шуточные напутствия.
В комнате стоял массажный стол.
— Разденьтесь полностью и укутайтесь полотенцем, — прозвучал женский голос.
— Обязательно догола?
— Хотите хороший массаж?
Он лёг лицом вниз. Руки массажистки были умелыми: крем, разминка, тепло — боль начала отступать.
— У вас всё будет хорошо, — говорила она. — Поясницу в тепло, и завтра будете как новый.
Вдруг он почувствовал на спине прикосновение мягкой груди. Потом — ладонь, скользнувшую слишком низко.
— Что вы делаете? — резко поднял голову Мехман.
Перед ним стояла молодая женщина, обнажённая до пояса. Их взгляды встретились.
— Тамара?..
Она вскрикнула, закрылась руками и выбежала. В соседней комнате слышались тихие рыдания.
— Почему ты здесь? — спросил он позже.
Она рассказала всё: смерть Фикрета, отвернувшуюся родню, долги, поездки, потерянную квартиру, несбывшиеся надежды.
— Ребята отвернулись не просто так, — не выдержал Мехман. — Ты слишком быстро забыла Фикрета.
— Зато здесь я зарабатываю, — горько сказала Тамара. — Мне надо кормить детей.
Он протянул ей деньги.
— Уходи отсюда. Я помогу.
— Нет, — почти закричала она. — Я не хочу нищеты. Забудь.
Он понял: дальше говорить бессмысленно.
Отъезд
Друзья встретили его шутками.
— Ну что, понравилось?
— Пошли домой.
Они пили до утра. Казбек говорил о бизнесе, Али — о страхе за будущее. Все были уставшими, надломленными.
Последние дни в Баку тянулись мучительно. Мехман никому не рассказал о Тамаре. Он хотел уехать как можно скорее.
В такси водитель рассказывал байки, включил старую кассету Боки. За окном серело небо, Хазри гнал листья по улицам.
«Как судьбы», — подумал Мехман.
Гул моторов Боинга не давал уснуть. Он смотрел в иллюминатор и чувствовал, как прошлое остаётся позади.
Говорят, родина — там, где дом.
У него всё было наоборот:
он побывал на родине в гостях
и летел на чужбину — домой.