Хотя я и прожил всю жизнь в Баку, мне знакомы чувства, описанные в рассказе, особенно встреча друзей юности. Так получилось, что в городе у меня не осталось самых близких друзей детства из команды. Их и в живых-то осталось всего двое, да и те далече. Мои встречи с друзьями — это посиделки с бывшими воспитанниками, с которыми тоже много общего из стародавнего времени, но все-таки они младше на 5-10 лет.
Но даже встречи с ними, всегда веселые, с уморительными воспоминаниями прошлого, порой навевают неимоверную грусть. Где-то там, в глубине души, когда ты сам не понимаешь, у тебя слезы выступили от смеха или от печали по безвозвратно ушедшим временам.
Мне часто приходится слышать, когда кто-то из приятелей приезжает навестить Баку, что живущим в городе повезло — им неизвестно чувство ностальгии. Но это вовсе не так. Наоборот, живя в Баку, ты чаще обращаешься к ней, потому что многое вокруг связано с воспоминаниями счастливых дней молодости, а покинувшие город бакинцы живут в другой реальности, к которой успели прикипеть. Для них Баку небольшая часть жизни, а для тебя — вся жизнь.
Да, ты можешь в любой момент пройтись по улочкам детства, выйти на Бульвар или съездить на любимый пляж, но что ты увидишь? Знакомые виды или уже незнакомый город? Я давно перестал посещать «детские места», дворы, где я вырос, потому что это слишком больно — не хочу разочаровываться.
Те, кто остался, и тот, кто уехал
Есть города, в которые возвращаются как к живому человеку — с волнением, тревогой и тайной надеждой, что он всё ещё помнит тебя таким, каким ты был. Возвращение в них никогда не бывает простым: ты везёшь с собой не чемоданы, а годы, ошибки, чужую жизнь, прожитую вдали. И город встречает тебя не только улицами и огнями, но и зеркалом, в котором отражается время.
Для Мехмана этот путь был не просто перелётом через океан. Это было движение вспять — к дворам детства, к друзьям, с которыми делили полжизни, к тем, кого уже нельзя обнять. Баку изменился, стал ярче и богаче, а он сам — тише и осторожнее. И между ними возникло тонкое, болезненное расстояние, которое нельзя измерить километрами.
Этот рассказ — не о ностальгии в чистом виде. Он о том, что иногда самое ценное возвращение — это несколько часов за столом, где память сильнее времени.
Перелёт
Ровный, монотонный гул турбин самолета не давал Мехману уснуть. Он ворочался в кресле, осторожно менял положение ног, но всё было бесполезно — тело ныло, словно его зажали в тиски. Он всегда тяжело переносил перелёты: эти несколько часов вынужденной неподвижности превращались для него в настоящую каторгу. Ни вытянуть ноги толком, ни в окно посмотреть — там, за иллюминатором, тянулась бесконечная, однообразная, серая пустота, будто мир был покрыт листом цинка.
В молодости всё было иначе. Тогда Мехман обожал поезда. Размеренный стук колёс действовал на него почти магически — под него он засыпал, как младенец. В купе всегда находился кто-то разговорчивый: рассказывали анекдоты, делились историями жизни, спорили о политике и футболе. А главное — было окно. В него можно было смотреть бесконечно, следя, как меняются пейзажи, города, лица на перронах, и мечтать о чём-то далёком, несбыточном, но от этого особенно сладком.
Теперь же — самолёт. И всё-таки, собрав всю волю в кулак, он решился. Ради неё, ради себя, ради города, который оставался для него главным городом жизни. Он летел с супругой в Баку.
Четырнадцать лет. Целых четырнадцать лет он жил с семьёй в Америке. Привык — да. Устроился — безусловно. Дети выросли, говорили на двух языках, строили свои планы. Но тоска по родному городу не уходила. Он скучал по знакомым улицам, дворам, запахам, по голосам друзей детства. В Баку его уже не ждали родители — ни дома, ни матери, ни отца. Он обязательно поедет на кладбище, постоит у могил, поговорит с ними мысленно. Увидит сестру, передаст подарки, которые жена заранее купила. Если удастся — заглянет к племянникам. Ну и, конечно, встретится с друзьями. Теми, с кем его связывали полжизни и общее прошлое. Две недели обещали быть насыщенными.
В Стамбуле, в накопителе, он провёл часа два, наблюдая за земляками. Почти все — челночники: сумки, коробки, усталые лица. Когда объявили посадку, толпа всколыхнулась и дружно рванула к выходу, толкаясь и давя друг друга.
— Что случилось? — не выдержал Мехман, отводя жену в сторону. — Талоны на масло дают? Все мы, в конце концов, окажемся в этом летающем гробу!
Его не слышали. Люди ломились вперёд, как у дверей маршрутки.
— Успокойся, — тихо сказала жена. — Пусть все сядут. У каждого же своё место.
— Ничего не изменилось, — буркнул он. — Hямин hамам, hямин таз (все по-прежнему). XXI век, а мои соплеменники всё так же ломятся на посадку.
У трапа их встретила улыбающаяся стюардесса:
— Фамилия Фарзалибековы?
— Да, — ответили они хором.
— Прошу вас. Давуд мяллим попросил встретить вас по высшему классу.
Первый класс оказался неожиданным подарком старого друга.
Возвращение
В Баку их встречали родственники. Мехман не мог оторвать взгляд от нового аэропорта — светлого, просторного, почти футуристичного. Багаж появился удивительно быстро. Тут же подошёл Давуд. Они обнялись, обменялись приветствиями, шуточными комплиментами.
— Спасибо тебе, — сказал Мехман.
— Обратно тоже так отправим, — подмигнул Давуд.
У выхода их тут же окружили таксисты:
— Гагаш, Бакыйа гедирсюз? Машыны верим!
— За двадцать манат — на новом «Мерседесе», прямо до дверей!
Мехман улыбнулся, почувствовав знакомый бакинский ветерок:
— А на пятый этаж довезёшь?
— Гурбан олум, хоть на луну!
— На луну он сегодня с нами полетит! — раздалось сзади.
— Казбек! Али!
Они обнялись так крепко, что на секунду перехватило дыхание. Отвернулись, чтобы скрыть слёзы.
Их четвёрка — Казбек, Али, Мехман и Фикрет — была неразлучна с детства. Соседи, одноклассники, друзья. Фикрета уже не было — авария несколько лет назад. Его отсутствие не разрушило их мир, но новые люди так и не стали частью их квадрата.
По дороге в город Мехман отвечал на вопросы рассеянно. Глаза его были прикованы к дороге. Ночной Баку сверкал, переливался огнями. Он радовался изменениям — и одновременно жалел, что не видел всего этого своими глазами.
В ресторане все были щедры и шумны. Заказывали музыку, редкие блюда, сорили деньгами. Мехман чувствовал странное раздражение, будто это делалось нарочно.
— А ты в Америке хотел бы жить? — спросил кто-то.
— А нам и тут Америка, — ответили.
Ему стало горько. На следующий день он увидел курс доллара. Потом — дом Казбека. Особняк, две машины во дворе. Ночью он ворчал, не скрывая досады:
— И мы могли бы так жить…
Потери
В первые же дни после приезда Мехман настоял, чтобы они поехали на кладбище. Он не хотел откладывать это — словно боялся, что если дать себе передышку, силы на этот визит могут и не найтись. Дорога была знакомой и одновременно чужой: где-то изменились повороты, где-то исчезли ориентиры, а где-то, наоборот, всё осталось пугающе прежним.
У могил родителей он стоял долго, молча. Слова не складывались. Он смотрел на имена, даты, и внутри поднималось странное чувство — будто его самого здесь уже давно нет, будто он тоже часть прошлого, случайно вернувшаяся тенью. Появившийся словно из воздуха молла прочитал молитву. Мехман машинально дал деньги, не торгуясь, не глядя — так было проще, чем разбираться с собственными мыслями.
Потом они пошли к Фикрету. Могила была запущенной: сухие ветки, мусор, покосившаяся ограда. Все молча взялись за дело — очищали, поправляли, выпрямляли. Казбек тяжело вздыхал, Али стискивал зубы. Когда молла прочитал суру, Мехман поймал себя на том, что слушает не слова, а тишину между ними.
«Вот так и жизнь проходит, — подумал он. — Кто-то приходит, кто-то уходит, а следы стираются быстрее, чем мы думаем».
К вечеру они поехали к сестре. Дом встретил привычным запахом — смесь еды, книг и старых вещей. Сестра обрадовалась, суетилась, принимала подарки, смеялась. За ужином Мехман рассказывал о жизни в Америке: о работе, о детях, о быте. Его слушали внимательно, задавали вопросы, удивлялись. А он чувствовал странную отстранённость — словно говорил не о себе, а о каком-то дальнем знакомом.
Он подошёл к книжным полкам. Те же корешки, те же издания, что стояли здесь десятилетиями. Он проводил пальцем по переплётам и думал:
«Почему так тоскливо? Почему радость возвращения не греет, как я ожидал?»
И сам себе отвечал:
«Потому что часть моей души навсегда осталась здесь — в том времени, где всё только начиналось. А туда возврата нет».
Когда сестра вдруг поднялась и сказала:
— Время намаза,
Мехман удивился.
— Ты? — не удержался он позже. — Ты же никогда…
— Пришло время, — спокойно ответила она. — А где ещё искать прощения и покоя?
Он слушал и думал, что, наверное, человек стареет именно так — постепенно, почти незаметно, начиная искать дорогу к Богу, чтобы примириться с тем, что уже не исправить.
Сестра жаловалась: дом рушится, денег не хватает, сыновья живут своей жизнью.
— Хорошо хоть не просят, — сказала она с кривой улыбкой.
Уходя, Мехман незаметно вложил ей в руку пятьсот долларов. Это было меньше, чем хотелось, и больше, чем он планировал. Но внутри оставалось ощущение, что никакими деньгами здесь уже ничего не исправить.
Перед расставанием Казбек сказал:
— Завтра с утра поедем на дачу. Ты, я и Али. Нам надо побыть вместе. Поговорить. Вспомнить.
Мехман кивнул. Он тоже чувствовал, что этот разговор назрел.
Квадрат памяти
По дороге в Нардаран Казбек рассказывал о своей жизни — о том, как ушёл из спортшколы, как рискнул, как начал бизнес с ремонтов. Говорил уверенно, даже с азартом. Мехман смотрел на него украдкой: Казбек поседел, но оставался крепким, сильным, уверенным в себе. «Он остался здесь и выиграл», — мелькнула мысль, от которой стало неприятно.
Али молчал. Он почти не изменился — всё тот же, словно законсервированный во времени. Мехман знал: Али живёт работой, Скорой помощью, этим бесконечным дежурством, где люди сближаются быстрее, чем где бы то ни было. Семьи у него так и не появилось — ни в реальности, ни даже в разговорах.
Мехман ожидал, что дача станет местом тихой, мужской ностальгии. Но дверь открыла Аида. Он сразу узнал её — и удивился тому, как спокойно и естественно она здесь смотрелась.
— Как хорошо, что ты приехал! — обняла она его. — Казбек все уши прожужжал: «Мехман, Мехман…»
Разговоры потекли легко, будто они расстались всего вчера. История старого сватовства, улыбки, поддразнивания.
— Ты тогда хотел устроить мою судьбу, — сказала Аида.
— Хотел, — усмехнулся Мехман. — Али был скромный, не умел клеить девчонок.
— А я как увидела Казбека, — задумчиво сказала она, — сразу всё поняла.
Фотография сына, гордый взгляд Казбека. «Моя порода», — сказал он, и в этих словах было всё.
За разговорами готовили еду. Казбек возился с мангалом, Али разжигал огонь и без умолку говорил:
— Мама будет ждать нас вечером. Кутабы сделает, кусарские, твои любимые, Мехман.
Истории посыпались одна за другой — про Лену из Воронежа, письма, страх, их наивный «план спасения». Смех был громким, почти детским. Но Мехман ловил себя на том, что смеётся с запозданием — как будто не успевает за общим ритмом.
Когда заговорили о Фикрете, смех оборвался.
— По могиле видно, — сказал Казбек глухо, — что никто не приходит.
Мехман почувствовал, как что-то сжалось внутри. Он смотрел на друзей и думал, что они все — выжившие, каждый по-своему. А Фикрет остался там, где время остановилось.
Чай из самовара, ореховое варенье. И вдруг — пивная будка, джинсы, рваные штаны, истерический смех. Они говорили, перебивая друг друга, оживали на глазах. На несколько минут время действительно отступило.
Мехман смеялся до слёз — и одновременно чувствовал боль. Потому что понимал: он вернулся не туда, где живёт жизнь, а туда, где живёт память. И эта память прекрасна, но в ней нельзя поселиться заново.
Они сидели втроём, и покойный Фикрет незримо занимал своё место. Их квадрат снова был цел — хотя бы на этот вечер.
Не моё. Продолжение следует, если будет востребовано.