Проснулась в шесть утра, как всегда. Тело само включилось — двадцать два года одной программы. За окном темно, ноябрь, холодно. Лежала минуту, смотрела в потолок с трещиной в углу. Эту трещину я обещала себе заделать лет пять назад. Всё руки не доходили. Как многое другое.
Сегодня мне сорок пять.
Рядом храпел Андрей — громко, раскинувшись на три четверти кровати. Я привыкла спать на краю, чтобы не мешать. Встала тихо, чтобы не разбудить, накинула старый махровый халат — когда-то голубой, теперь серый от стирок. Пошла на кухню, включая по пути свет. Квартира просыпалась медленно, со скрипом. Как и я.
На кухне включила чайник, достала сковороду. Руки делали всё сами — яичница с беконом, кофе в турке, хлеб нарезать толстыми ломтями. Любимое Андрея. Я могла приготовить этот завтрак с закрытыми глазами. Наверное, так и делала — с закрытыми глазами. На автопилоте.
Накрыла на стол — тарелки, вилки, соль. Протёрла крошки со вчерашнего ужина. Села на свой стул у окна, обхватила руками кружку с чаем. Смотрела во двор — там горел одинокий фонарь, качались голые ветки деревьев. Где-то лаяла собака.
Может, сегодня вспомнит?
Внутри теплилась надежда — маленькая, стыдная. Может, Андрей проснётся, войдёт на кухню с цветами. Скажет: "С днём рождения, любимая!" Обнимет, поцелует по-настоящему, в губы, как раньше. Когда мы были молодыми и влюблёнными.
Услышала шаги на лестнице — тяжёлые, медленные. Андрей спускался, сонный, в растянутой футболке и трениках. Седые волосы торчали в разные стороны, щетина на щеках. Он вошёл на кухню, зевнул, почесал живот. Сел за стол, не глядя на меня. Схватил бутерброд, уткнулся в телефон. Жевал, листал что-то. Экран светился синим в утреннем полумраке.
Я налила ему кофе из турки — крепкий, чёрный, как он любит. Поставила чашку перед ним. Он взял, не поднимая глаз. Сделал глоток, поморщился:
— Горячий.
И снова в телефон.
Я смотрела на него. Ждала. Сердце билось чаще. Может, сейчас? Сейчас отложит телефон, посмотрит на меня, улыбнётся...
— Андрей... — тихо позвала я.
— М? — не поднял глаз, жевал.
— Может... ты хотел что-то сказать?
Он наконец оторвался от телефона, посмотрел на меня — рассеянно, невидящим взглядом:
— А? Нет, всё нормально. А что?
Я молчала. Что я хотела? Чтобы он сам вспомнил. Не я ему напоминала, как ребёнок выпрашивает подарок. Сам.
Андрей допил кофе, встал, потянулся. Подошёл ко мне, наклонился, поцеловал в макушку. Не в губы, не в щёку — в макушку, как собаку гладят. Пах одеколоном, который я купила ему на день рождения три года назад.
— Ну, я поехал. С Петровичем на рыбалку договорились ещё неделю назад. Щуку ловить будем, говорят, сейчас хорошо клюёт. Вернусь к вечеру, приготовь чего-нибудь вкусненького, а? Проголодаюсь там на свежем воздухе.
Он пошёл в коридор, я слышала, как он одевается — шуршание куртки, звук застёжки-молнии.
— Андрей, но сегодня же... — начала я.
— Что? — крикнул он из коридора.
— Ничего, — ответила я тихо. Слишком тихо, чтобы он услышал.
Дверь хлопнула. Я осталась одна на кухне.
Сидела и смотрела на пустой стул напротив, где секунду назад сидел муж. На тарелку с крошками — он как всегда не доел, оставил корку. Я всегда доедала за ним. Чтобы не выбрасывать.
Посмотрела на календарь над холодильником. Там красным маркером отмечены дни рождения: Андрей — 15 марта (я каждый год пеку его любимый наполеон, приглашаю друзей). Катя — 3 июля (дарю то, что она просит, обычно что-то дорогое). Денис — 12 октября (он не любит праздники, но я всегда готовлю его любимое).
Все даты отмечены моей рукой. Я веду этот календарь двадцать лет.
Моя дата, 23 ноября, белая. Пустая клетка среди красных кружочков.
Через полчаса из комнаты вылетела Катя. Длинные волосы растрёпаны, на ней джинсы, пуховик нараспашку, рюкзак через одно плечо. Вихрем влетела на кухню, схватила яблоко со стола, откусила, жуя на ходу, чмокнула меня в щёку:
— Мам, я к Ленке! У неё сегодня пати, весь курс идёт. Вернусь поздно, не жди!
— Катюш, подожди, может... — попыталась я.
Но она уже в коридоре, натягивала кроссовки, прыгая на одной ноге:
— Что, мам? — крикнула оттуда, возясь с завязками.
Я стояла в дверях кухни. Смотрела на дочь. Красивую, молодую. Такую занятую собственной жизнью.
— Ничего, дочка. Хорошо провести время.
— Ага, пока!
Дверь хлопнула снова. Я услышала, как затихли её шаги на лестнице. Запахло её духами — сладкими, молодёжными.
Подошла к комнате Дениса, тихо постучала, приоткрыла дверь. Комната в полумраке, шторы задёрнуты. Пахло несвежим воздухом и чем-то кислым — носки, наверное. Сын сидел за компьютером в огромных наушниках, освещённый синим светом монитора. Стучал по клавиатуре, матерился во весь голос — играл в какую-то игру с друзьями по сети.
— Доброе утро, Денис, — сказала я.
— Угу, — бросил он, не оборачиваясь. Пальцы продолжали бегать по клавиатуре.
— Я приготовила завтрак...
— Угу.
— Может, выйдешь покушаешь?
— Щас.
Я стояла в дверях ещё секунд десять. Смотрела на затылок сына — на его взъерошенные волосы, на сутулую спину. Когда он в последний раз смотрел на меня? Говорил со мной не односложно?
Он даже не повернул голову.
Я закрыла дверь тихо.
Вернулась на кухню. Три грязные тарелки, крошки на столе, лужица кофе. Следы присутствия семьи. Следы того, что они были здесь и ушли. Не заметив меня.
Села за стол с остывшим чаем. Обхватила кружку руками. Они забыли. Все трое. Совсем.
"Ну ничего", — сказала я себе вслух, в пустую кухню. — "Вечером вспомнят. Может, они сговорились, сюрприз готовят. Может, Андрей специально уехал — за тортом, за цветами. Может, Катя с Денисом сейчас выбирают подарок..."
Но голос прозвучал неубедительно даже для меня самой. Я знала. Они забыли.
Встала, помыла посуду. Горячая вода обжигала руки — красные, шершавые, с трещинами на костяшках пальцев от моющих средств. Ногти коротко обстрижены, никакого маникюра. Мозоль на указательном пальце от ножа — режу овощи каждый день, двадцать два года, мозоль стала частью пальца.
Когда мои руки стали такими? Руками уборщицы?
Посмотрела на своё отражение в окне над раковиной. Усталая женщина в застиранном халате. Волосы в хвосте, седые пряди у висков. Лицо без макияжа — бледное, с тенями под глазами. Морщины у рта, между бровей.
Когда я в последний раз красилась? Год назад, на юбилей у Андрея. Или два года назад?
Когда я в последний раз надевала красивое платье? Покупала что-то для себя, а не для семьи?
Не помню.
В полдень открыла холодильник. Достала фарш, который купила вчера. Зачем достала — сама не знаю. Руки сами начали делать котлеты. Автоматически. Крутила фарш, добавляла лук, размоченный в молоке хлеб. Любимые котлеты Андрея — он всегда хвалит, говорит, что мои котлеты лучше маминых.
Потом резала салат — оливье, любимый Катей. Картошку, морковку, горошек, колбасу, яйца. Всё нарезала мелкими кубиками, как она любит. Заправила майонезом.
Картошку чистила и жарила — для Дениса. Он обожает жареную картошку с луком. Съедает целую сковороду.
Пекла яблочный пирог по бабушкиному рецепту.
Четыре часа провела у плиты. Спина болела. Ноги гудели.
В какой-то момент остановилась с ножом в руке. Замерла над разделочной доской с недорезанной картошкой. Смотрела на свои руки, на нож, на картофельные очистки.
Зачем я это делаю?
Они забыли мой день рождения. Совсем забыли. А я готовлю им праздничный ужин. Стою четыре часа у плиты в свой день рождения. Готовлю их любимое. Не своё — их.
Абсурд. Безумие.
Но руки продолжали резать, мешать, жарить. Двадцать два года одних движений. Тело помнит. Не может остановиться.
К шести накрыла стол. Котлеты горкой на блюде, оливье в хрустальной салатнице (подарили на свадьбу, достаю только по праздникам), жареная картошка дымится. Пирог на отдельной тарелке, посыпанный сахарной пудрой. Красивая скатерть с вышивкой. Даже свечи достала — три штуки, в подсвечниках, зажгла. Для уюта. Для настроения.
Села и стала ждать семью.
Половина седьмого — ключ в замке. Топот в коридоре. Вошёл Андрей — румяный, довольный, от него пахло рекой, костром и пивом. Щетина блестела капельками воды — наверное, умывался перед выходом из дома.
— О, я дома! — объявил он громко, стягивая куртку. Бросил её на стул в коридоре, пошёл на кухню. Остановился в дверях, оглядел стол:
— О-о-о! Пир горой! Маринка, ты волшебница, как всегда!
Потёр руки, сел на своё место во главе стола. Наложил себе котлеты — сразу четыре штуки. Макнул в подливу куском хлеба, отправил в рот. Жевал, блаженно закрыв глаза.
— М-м-м, божественно! После рыбалки такой голод, ты не представляешь!
Я сидела напротив на своём месте. Руки сжала в кулаки под столом. Ногти впились в ладони. Смотрела на мужа. На то, как он жуёт, как макает хлеб, как крошки падают на скатерть.
Ждала. Ждала, что сейчас он поднимет глаза. Посмотрит на меня. Заметит свечи. Спросит: "А что это мы так празднично накрыли?"
— Андрей, — позвала я тихо.
— М? — отозвался он с набитым ртом, не отрываясь от тарелки.
— Ты... ничего не хочешь мне сказать?
Он поднял глаза, посмотрел на меня удивлённо, прожевал, проглотил:
— Что сказать? Тебе что-то нужно?
Пауза. Я молчала.
Он вспомнил:
— А, да! Щуку не поймали, представляешь? Петрович спугнул, дурак пьяный. Бутылку притащил, там нажрался, стал песни орать. Вся рыба разбежалась. Ну ничего, в следующий раз повезёт.
Рассмеялся, покачал головой, вернулся к котлетам.
Я смотрела на него. На этого мужчину, с которым прожила двадцать два года. Родила ему двоих детей. Готовила ему завтраки, обеды, ужины — восемь тысяч дней. Стирала его носки, гладила рубашки, слушала рассказы про работу.
И он забыл мой день рождения.
Что-то внутри меня дрогнуло. Тонко. Тихо. Как струна лопается. Звук, который слышала только я.
К семи вечера за столом сидели все. Катя вернулась от подруги — уставшая, сразу достала телефон. Денис вышел на запах еды, сел, надел наушники. Андрей включил телевизор — новости.
Я накладывала всем в тарелки. Они ели молча.
Потом Андрей заржал:
— Представляешь, Петрович чуть с лодки не свалился! Пьяный дурак!
Катя, не отрываясь от телефона:
— Ленка — стерва. Пошла на свидание с Максом, знала же, что он мне нравится!
Денис молчал, жевал.
Никто не спросил: "Мам, как твой день?"
Я взяла вилку, но не могла есть — ком в горле.
— А у меня сегодня...
Андрей перебил:
— Кать, а ты бы сама подошла к этому Максу, чего ждать-то?
Я замолчала.
Они продолжали говорить. Я сидела и смотрела на них как в кино. Странное чувство — будто я не здесь.
Денис потянулся за второй котлетой. Не сказал спасибо. Андрей макнул хлеб в подливу, крошки упали на скатерть. Я завтра постираю. Катя листала Инстаграм, хихикала.
Никто не смотрел на меня.
Я подумала: если встану и уйду, они заметят? Или только когда еда кончится?
Посмотрела на свои руки — красные, с трещинами от моющих средств. Эти руки готовили тысячи ужинов. Мыли тысячи тарелок. Стирали тысячи футболок. Двадцать два года.
И что?
Посмотрела на Андрея — смеётся над чем-то по телевизору. На Катю — делает селфи с вилкой. На Дениса — встал, понёс тарелку к раковине. Не свою — свою оставил.
Я для них не человек. Я обслуга.
Набрала воздуха:
— Ребят, я хотела...
Андрей громко:
— Кто ещё котлет хочет?
Денис поднял руку.
— Мне сегодня...
Катя перебила:
— Пап, а можно я в субботу у Ленки останусь ночевать?
Они обсуждали. Я сидела с открытым ртом. Закрыла рот.
Попробовала через минуту:
— У меня...
Денис уронил вилку. Она звякнула по полу.
— Блин.
Наклонился поднять.
Я откинулась на спинку стула. Они не слышат меня. Буквально не слышат.
Потому что я — фон. Обои на стене.
Часы на стене — 22:00.
Катя зевнула, потянулась, встала. Остановилась, посмотрела на меня:
— Мам, а чего ты такая грустная сегодня? Что-то случилось?
Я медленно подняла глаза. Посмотрела на дочь. На Андрея. На Дениса.
Тихо, но отчётливо:
— Сегодня мой день рождения.
Тишина. Даже телевизор затих.
Андрей застыл с пультом. Рот приоткрыт. Катя округлила глаза. Денис снял наушники:
— Чё?
Несколько бесконечных секунд.
Они забыли. Полностью. Абсолютно.
Андрей первым очнулся. Хлопнул себя по лбу:
— Ё-моё! Точно! Совсем вылетело...
Вскочил, подошёл, обнял за плечи, поцеловал в щёку:
— Извини, дорогая. Ну с днём рождения!
Голос виноватый, но уже облегчённый. Сказал же, извинился, теперь всё в порядке.
Катя подбежала, обняла через стол:
— Мам, прости, забыла... Ну, поздравляю!
Денис буркнул:
— Поздравляю.
Надел наушники обратно.
Я сидела. Ждала. Сейчас кто-то скажет: "Давай прямо сейчас отметим!" Или: "Завтра купим подарок!" Или хотя бы: "Как ты вообще?"
Но никто ничего не сказал.
Андрей вернулся к телевизору. Катя снова в телефоне — печатала кому-то: "Лол, забыла мамин др 🙈". Денис ушёл к себе.
Всё. Инцидент исчерпан.
Через пять минут Катя встала:
— Пойду спать. Устала.
Денис вынес тарелку — не свою, свою оставил.
Андрей с дивана:
— Мариш, принеси чаю, а?
Я осталась одна за столом. Грязная посуда, остатки ужина. Огарки свечей — поставила для настроения, никто не заметил.
Встала, понесла тарелки к раковине. Включила воду. Горячая струя, пар, запах средства. Губка по тарелкам.
И вдруг — слёзы.
Тихие, без звуков. Просто текли по щекам. Я зажала рот рукой, чтобы не всхлипнуть.
Двадцать два года. Двадцать два года я отдала им.
А они даже день моего рождения не помнят.
Слёзы капали в раковину, смешивались с мыльной водой. Я вытерла лицо мокрой рукой — мыльные разводы на щеках.
Стояла, опираясь о край раковины. Не могла дышать.
Они не любят меня. Они любят то, что я делаю.
Я вытерла посуду. Повесила полотенце. Руки дрожали.
Пошла в спальню. Андрей переодевался в пижаму:
— Ужин был отличный.
Я не ответила. Открыла шкаф, достала с антресоли старую сумку. Положила на кровать.
Андрей обернулся:
— Ты чего?
Я молча складывала вещи. Джинсы, свитер, бельё. Руки тряслись.
— Марин, ты куда собралась?
Не отвечала. Достала из ванной косметичку. Из тумбочки — паспорт, банковскую карту.
— Марина, ты меня слышишь?!
Голос раздражённый.
Я застегнула сумку. Повернулась к нему. Посмотрела спокойно:
— Уеду к Оле на неделю. Мне нужно побыть одной.
Андрей фыркнул:
— Из-за дня рождения? Серьёзно? Ты как ребёнок!
Я села на край кровати. Сложила руки на коленях. Посмотрела на мужчину, с которым прожила двадцать два года.
— Это не из-за дня рождения, Андрей. Это из-за двадцати двух лет.
Он нахмурился:
— Из-за чего двадцати двух лет? О чём ты?
Сел рядом, попытался взять меня за руку. Я отстранилась.
— Ты хоть раз за эти годы спросил, как я себя чувствую? Чего я хочу?
Андрей молчал.
— Ты не знаешь мой любимый цвет. Не знаешь, какую музыку я люблю. Не знаешь, о чём я мечтаю. Потому что тебе не интересно. Я для тебя не человек, Андрей. Я... функция.
Он вскочил, заходил по комнате:
— Бред! Я тебя двадцать два года обеспечиваю! Квартира, машина, дача! В чём ты нуждалась?!
Голос повысился:
— Я пашу на заводе! Приношу деньги! А ты что? Сидишь дома, готовишь, убираешь — это вообще не работа! У тебя всё есть! И ты ещё недовольна?!
Я смотрела на него. Он искренне так думает.
— Я нуждалась в любви, Андрей. В том, чтобы меня видели.
Он махнул рукой:
— Любовь! Какая любовь после двадцати двух лет брака! Мы семья, не подростки! Надо быть реалистом!
Подошёл ближе, тон стал примирительным:
— Марина, хватит дурить. Отдохнула, поплакала — и достаточно. Завтра забудется. У всех бывает плохое настроение.
Он не понимает. Совсем.
Я встала, взяла сумку.
— Я уезжаю.
Андрей преградил путь:
— Ты понимаешь, как это выглядит? Соседи что скажут? Твоя мать узнает!
Голос стал жёстким:
— Ты эгоистка, Марина! Думаешь только о себе!
Слово "эгоистка" повисло в воздухе.
Я замерла. Повторила тихо:
— Эгоистка?
Посмотрела на него incredulously.
— Я двадцать два года живу для вас. Бросила работу ради детей. Забыла, какого цвета моё любимое платье. Я не была у парикмахера два года. Не помню, когда встречалась с подругами. Я готовлю то, что любишь ты. Живу по твоему расписанию. И я — эгоистка? Потому что хочу неделю побыть одна?
Голос дрожал — не от слёз, от гнева.
Андрей отступил. Не привык видеть меня такой.
— Марин, я не то хотел сказать...
Я прошла мимо него к двери:
— Знаешь что, Андрей? Я устала. Я устала быть идеальной. Я устала соответствовать. Я хочу просто... быть.
Он крикнул:
— А дети?! А семья?!
Я остановилась в дверях. Не обернулась.
— Дети взрослые. А семья кончилась, когда вы забыли мой день рождения. Я просто не сразу поняла.
Вышла в коридор. Надела ботинки, куртку. Взяла ключи от машины.
Из комнаты выглянула Катя:
— Мам, ты куда?!
Я посмотрела на дочь — красивую, молодую, эгоцентричную.
— Мне нужно побыть одной, Катюша.
Катя нахмурилась:
— Из-за того, что мы забыли? Мам, ну прости, ошиблись...
Я покачала головой:
— Это не из-за этого. Это сложно объяснить.
Андрей выскочил из спальни — красный, взъерошенный:
— Уедешь — не возвращайся! Надоело твоё недовольство! Другие женщины радуются, что всё есть, а ты...
Я открыла дверь. Холодный ноябрьский воздух ворвался в квартиру.
Обернулась. Посмотрела на Андрея, на Катю, на Дениса — выглянул с наушниками на шее.
Тихо сказала:
— Хорошо, Андрей. Хорошо.
Вышла. Дверь закрылась за мной.
Села в машину. Завела мотор. Руки тряслись. Что я делаю? Я ушла из дома. Из семьи. Из жизни, которую строила двадцать два года.
Телефон зазвонил — Андрей. Я посмотрела на экран, не взяла. Положила телефон в сумку.
Включила радио. Старая песня, которую любила до замужества.
Я впервые за двадцать два года села в машину и поехала куда хочу. Не спросив разрешения. Не оставив инструкций.
Страшно. Очень страшно.
Но... облегчение. Да. И облегчение тоже.
Я ехала через город и плакала. Но это были другие слёзы. Не горькие. Освобождающие.
Приехала к Оле в половину одиннадцатого. Позвонила в дверь.
Ольга открыла — в домашних штанах, с бокалом вина. Увидела меня с заплаканным лицом — всё поняла.
— Входи.
Обняла крепко, долго.
— Иди, ложись спать. Поговорим завтра.
Положила меня на диван, накрыла одеялом, погладила по голове:
— Спи, сестрёнка. Ты в безопасности.
Я закрыла глаза. Заснула мгновенно.
Спала почти двое суток. На третье утро проснулась — тихо. Не нужно вскакивать и готовить завтрак.
На кухне записка от Ольги: "Кофе в турке, круассаны в духовке. Приходи в себя. Люблю тебя".
Я улыбнулась. Налила кофе. Села у окна. Посмотрела на город.
Никуда не спешу. Впервые за двадцать два года.
Следующие дни я читала книги — из старого списка, которые хотела прочитать в двадцать пять лет. Гуляла по парку. Смотрела фильмы. Разговаривала с Ольгой по вечерам — о жизни, мечтах, упущенных возможностях.
Ольга не осуждала. Просто слушала.
Я смотрела на её квартиру — маленькую, но уютную. На её жизнь — работа, командировки, друзья. Свобода.
Телефон звонил каждый день. Андрей. Сначала зло: "Когда вернёшься? Дома бардак!" Потом жалобно: "Детям тебя не хватает". Я не отвечала.
Катя писала: "Мам, прости уже. Возвращайся".
Денис молчал.
На шестой день Ольга спросила:
— Что будешь делать?
Я молчала долго. Потом:
— Боюсь, Оль. Мне сорок пять. Я двадцать лет не работала. Нет своих денег. Если уйду от Андрея... Куда? Стану нищей в съёмной комнате...
Ольга посмотрела на меня:
— А если останешься?
Я закрыла лицо руками:
— Умру. Не физически. Но как человек.
Подняла голову:
— Я не хочу так. Мне страшно, но я не хочу так жить. Даже если буду нищей — хотя бы буду собой.
На седьмой день приехал Андрей. С цветами с заправки.
— Прости, Маринка. Ты нам очень нужна. Дети скучают. Дом разваливается. Холодильник пустой, Денис лапшой питается, мне не в чём на работу идти...
Я слушала. Считала: сколько раз "нам нужно" и ни разу — "я скучал по твоей улыбке".
— Собирайся, поехали. Дома дел куча...
Я перебила:
— Андрей. Скажи честно. Ты скучаешь по мне? Или по тому, что я делаю?
Он растерялся:
— Какая разница? Ты моя жена! Твоё место дома!
В этой фразе — всё.
Я пошла в комнату, вернулась с конвертом. Протянула.
Он открыл. Побледнел.
— Заявление на развод?! Ты спятила?!
Я спокойно:
— Не вернусь, Андрей. Я прожила двадцать два года для вас. Хочу прожить остаток для себя.
— Тебе сорок пять! Куда ты пойдёшь?! Одна?! Через месяц приползёшь обратно!
Я впервые за много лет улыбнулась — легко, свободно:
— Посмотрим, Андрей. Посмотрим.
Прошёл месяц.
Я в съёмной студии. Восемнадцать квадратных метров. Маленькая, но моя.
Утро субботы. Проснулась от солнца. Сварила кофе. Села за стол у окна — вид на город, крыши, утреннее небо.
На столе — первая зарплата. Помощник бухгалтера в небольшой фирме. Немного. Но мои деньги.
Телефон зазвонил — Катя, пятый раз за неделю. Сначала обвиняла: "Ты разрушила семью!" Потом молила: "Папа пьёт, вернись!" Теперь просто звонит.
Я не взяла трубку. Не из злости. Просто мне нужно время.
Допила кофе. Взяла книгу — Ремарк, "Триумфальная арка". Хотела прочитать в двадцать пять, но родился Денис.
Открыла первую страницу. За окном зажигались огни города. Где-то там Андрей учится готовить яичницу. Катя стирает своё бельё. Денис ищет комнату.
Они справятся. Они взрослые.
А я... Я впервые за двадцать два года живу для себя.
Перевернула страницу. Сделала глоток кофе.
Мне сорок пять. Я потеряла двадцать два года.
Но я ещё жива.
И у меня есть время узнать, кто я такая.
Впервые за всю жизнь — просто Марина.
Не чья-то жена. Не чья-то мать.
Просто я.
И знаете что?
Мне нравится эта женщина.
КОНЕЦ