первая часть
— Что это? — спрашивала девочка, брезгливо дотрагиваясь до блюдечка с коричнево-жёлтыми прямоугольничками. — Это печенье, — отвечала Инга.
– Ты хотела чего-то к чаю? Вот.
— Пирожные! Я хотела к чаю пирожные! Может, ты не знаешь, но нормальные люди к чаю покупают корзиночки, эклеры. Ещё я люблю пирожные шу, только свежие, — заявляла девочка.
– Где это всё?
– Ну, очевидно, в кондитерском отделе магазина, — серьёзно отвечала мачеха.
– Пирожные мы купим на выходных. А сейчас вот берёшь печеньку, мажешь на него мёд или варенье, а ещё лучше просто макаешь и ешь. Очень вкусно.
Инга с полным ртом умудрялась ехидно улыбаться.
— Сама ешь своё варенье, дурацкая, — кричала Вика и бухала дверью своей комнаты.
— Просто удивительно. Ты всегда так уверенно и аргументированно даёшь мне отпор, просто заслушаться можно. Но стоит тебе оказаться перед чужим человеком, как вся твоя уверенность куда-то пропадает, — сказала Инга как-то после того, как Вика принесла двойку за доклад и от досады швырнула портфель на пол.
– Слушай, — вдруг повернулась к ней мачеха, — а это надо использовать. Ты теперь, если чувствуешь неуверенность, пробуй представить меня. Вдруг тебе это поможет.
– Чушь какая! — привычно фыркнула тогда Вика. И на следующий же день с блеском заработала пятерку, защищая теорему не перед учительницей алгебры, а стараясь утереть нос воображаемой Инге.
А ведь ещё пришлось таскаться в дурацкую спортивную секцию, видите ли, как выразилась ведьма, приводить себя в порядок и укреплять здоровье, до ломоты в голове учить совершенно ненужной принцессе английский, есть дурацкую овсянку и пить не менее дурацкое и противное молоко, сидеть или пить бесконечные пельмени, которые Вика терпеть не могла, но которые, видите ли, любит папа, и делать ещё кучу того, что было для Виктории настоящим мучением, например, мыть свою обувь после прихода домой. Она даже зачем-то училась оказывать первую помощь, но это, очевидно, совсем уж ненормальный перекос, типа, если она врач, то и все остальные, как дураки, должны знать про измерение пульса, искусственное дыхание и никому не нужные шины на переломы. Но героические усилия Вики никто не оценил.
Наоборот, словно назло, в насмешку над собой, она однажды услышала разговор мачехи и папы.
— Милая, ты очень устала? — произнёс он, и, судя по звуку, поцеловал мачеху.
— Это она-то устала? — хотелось крикнуть Вике.
— Да она же только и делает, что изводит меня.
— Ну, как тебе сказать, Лёш? — раздался в ответ Инген голос.
— Нет, это потрясающе. Неужели у неё хватит наглости ещё и жаловаться?
– Знаешь, — продолжила она,
— я на третьем курсе была на практике, на одной огромной частной ферме. Мы там целый месяц, каждый день, телят и поросят, принимали. Так вот, тогда я так не уставала, как иногда сейчас.
Вика ничего не поняла. Причём тут какие-то поросята, телята. Но что самое возмутительное, вслед за этими словами раздался тихий смех.
— Ты не беспокойся, дорогой мой, всё хорошо у нас, мы справимся, — произнесла Инга.
— Мы? — удивился Алексей.
— Конечно, мы! — ответила она.
— Вика, она молодец, думаю, ей гораздо труднее, чем мне, ведь она без мамы, да я такое даже вообразить себе не могу.
— Ой, ну надо же, пожалела она меня, — рассерженно думала Вика.
— Как же, добренькой хочет выглядеть, перед папой выставляется, а мачеха она и есть мачеха. Вика вдруг вспомнила, как однажды задержалась возле лавочки у подъезда, на которой, как обычно, грели места несколько соседок.
— Ой, Викушка, ну что ж, как тебе живется-то, сиротинке?
Довольно противным голосом спросила худая тётя, известная своим скандальным нравом.
— Ну, а как ребёнку с мачехой-то может ужиться? — ответила ей другая.
— Мачеха, она и есть мачеха, как ни крути.
Вика невольно пригорюнилась от жалости к самой себе.
— Ну, она-то тебя хоть не обижает? А то ты, если что, нам скажи, мы ей устроим, — заявила ещё одна поборница справедливости, про которую весь дом знал, что она нещадно лупит двух своих пацанов и даже находится из-за этого на особом контроле у участкового. Воспоминания о соседках с их причитаниями были почему-то неприятны Вике, хотя вроде бы женщины желали ей только добра и ругали Ингу. Всё равно, как ни крути, Инга изводит её, и конца края этому не видно. Надо что-то делать, как-то бороться за себя и свои права.
Мысль убежать из дома и уехать к бабушке возникла у Вики давно. Бабушка за это время пару раз приезжала в гости, но оба раза пробыла совсем недолго.
— Ага, не понравилась наша ведьма-бабуля, — сделала Вика злорадный вывод.
– Да и как она могла понравиться, ведь папа как бы память о маме предал, получается, когда женился на этой айболитше несчастной.
Вот бабуля на него и обиделась. Надо мне к ней ехать, она точно не выдаст. После долгой подготовки Вика, наконец, решилась на побег. Тем более, что папа накануне улетел в очередную командировку. Мысль, что папу она, возможно, долго не увидит, вдруг непривычно кольнула Вику.
— Папочка, я так люблю тебя, но я больше не могу терпеть то, как изводит меня Инга, поэтому я ухожу.
Вике очень хотелось именно так сказать папе, но, конечно, она промолчала и только непривычно ласково прижалась к его боку. Алексей, вздрогнув от неожиданности, радостно охнул и обхватил дочь руками.
— Викушка, доченька моя! — затеребил ей волосы. А Инга, ух змея, внимательно и как-то подозрительно посмотрела на девочку.
Утром вместо школы Виктория рванула на автобус, идущий в сторону вокзала. Через полчаса она была уже у касс пригородной электрички.
— А родители где? — подозрительно прищурившись, кассирша смотрела на девочку из окошка кассы. Вика вздохнула, представила лицо Инге и уверенно, вдохновенно соврала.
— Понимаете, мне очень нужно срочно попасть в Тихорецк. У меня там бабушка заболела. Нужна срочная помощь. А папа улетел в срочную командировку. Ну, знаете, настоящему мужчине некогда ерундой заниматься. Им нужно семью кормить.
— А мама? — с явным сочувствием и пониманием спросила кассирша, уже отрывая билет.
— Мамы у меня нет, — привычно пожаловалась Вика.
— Ой, а как же вы живете, — загоревала сердобольная тетка в окошке.
– Так и живем. У папы жена новая, — вздохнула Вика.
– Трудно тебе поди с мачехой-то, — задала женщина, ожидаемый вопрос.
Тут Вике, по идее, нужно было бы по старой привычке глубоко вздохнуть, прикрыть глаза ресницами или посмотреть на небо и сказать что-нибудь типа
– Ну, а вы как думаете, с мачехой-то? Конечно, нелегко.
Но почему-то язык не поворачивался, глаза под лоб в страдальческом виде не закатывались, а произнеслось что-то совсем непонятное.
— Ну, почему? Нормально всё. Она у нас… ничего.
— Ну, вот твой билет и сдачи, вот возьми. Тебе выходить на четвёртой станции. Смотри не проворонь, деточка. Хорошей тебе дороги.
Кассирша явно не поверила внезапно прозвучавшему от девочки оптимизму.
— Спасибо, — произнесла Вика и сама, немного сбитая с толку. Но в электричке всё снова встало на свои места. Вот пусть теперь побегает, поищет, попсихует.
Интересно, как она будет выкручиваться перед отцом, когда выяснится, что прокараулила ребёнка? А может, всё вообще сложится удачно, и папа рассорится с ней и просто выгонит её? Они снова заживут вдвоём. Им ведь было хорошо. Она, Вика, даже согласна кормить папу завтраками, стирать вещи в стиральной машине и развешивать их сушиться, ходить в магазин.
Если подумать, она и с уроками в последнее время неплохо справляется, и, между прочим, почти без посторонней помощи, так что они вполне проживут и без Инги с её поучениями, уборками и пельменями. Хотя, откровенно говоря, пельмени у неё, конечно, очень вкусные. Инга лепит их ужасно быстро и ловко, совершенно одинаковые, маленькие, с очень тонким тестом и нежной, сочной начинкой. Вика так ушла в свои мысли, что даже словно почувствовала вкус пельмешков во рту.
В животе заурчало, а рот наполнился слюной.
— Есть хочешь? — спросил Вику кто-то по соседству. Девочка увидела сначала большое румяное яблоко, а потом, подняв глаза, лицо женщины, испуганно ойкнуло. Перед ней через проход сидела цыганка, ну или кто-то очень похожий на цыганку.
Одежда на женщине была обычная, только волосы стягивал необычно разноцветный платок, а в уши были продеты серьги такой величины, каких Вика никогда не видела. Раньше Вика отвернулась бы, сделав вид, что женщины с её подарком просто не существует. Но сейчас почему-то улыбнулась, взяла яблоко и произнесла.
— Спасибо.
— Ты одна, что ли?
Подмигнула женщина.
— Ты не бойся, детей я в табор не уношу, — расхохоталась колоритная женщина.
— Куда едешь-то? В Тихорецк?
— А вы откуда знаете? — ахнула изумлённая Вика.
— Ну как же, я же потомственная гадалка, ведунья, я всё про тебя знаю.
— Хочешь, скажу, как тебя зовут? — Вика.
Девочка от изумления вжалась в сиденье и только пискнула.
— А что ещё вы про меня знаете?
Замирая от страха, спросила Вика.
— Знаю, что едешь ты к бабушке.
— Так. А бабушку твою зовут! Ну-ка дай ладошку, посмотрю.
— О, ясно вижу, бабушку зовут Ирина. Только вот почему же ты одна-то?
Вика, как кролик на удава, смотрела на необыкновенную цыганку, которая, похоже, действительно знала про неё всё-всё, а что не знала, то с лёгкостью угадывала.
– Ты из дома сбежала, что ли? — прозвучал безжалостный и совершенно справедливый вопрос. — Ну как, да нет, — промямлила Вика.
— Ты не ври мне, я же тебя насквозь вижу, забыла? — усмехнулась цыганка.
– Ну, в общем, я же с мачехой живу, — завела Вика свою жалобную песню. Ну, и так получается, что всю дорогу до Тихорецка Вика рассказывала цыганке о своей несчастной жизни по очереди.
Женщина охала, качала головой, пару раз подозрительно скривилась, наверное, хотела заплакать от сочувствия к несчастной девочке, но сдержалась.
— Ну, ясно. Тяжело тебе, конечно, пришлось. Танька… Ой, мама, мама твоя, конечно, навертела дел. Ой, то есть… Ну, в общем, я тебе так скажу. Вот тебе листок бумаги и карандаш. Напиши-ка ты все свои обиды.
— Ой, так мне мало одного листика-то будет, — не удержалась Вика.
— Ничего, хватит, — хмыкнула женщина. Ты основные пиши, главные обиды. А когда приедешь к бабушке, отнеси их в самое глубокое и тёмное место и там оставь, слышишь?
— Погреб подойдёт, — спросила Вика с замиранием сердца.
— Погреб? — Подойдёт вполне, — серьёзно кивнула цыганка.
Только обязательно сделай, слышишь? Вика вышла из вагона и села на станционную лавочку. Осенний день разгулялся, тучи исчезли без следа, и с неба лился тёплый солнечный свет. Казалось, список претензий к Инге и обид на неё должен быть бесконечным, но почему-то сейчас Вика не могла припомнить ни одной. Девочка растерянно посмотрела на листочек и нацарапала на нём.
– Заставляет пить молоко, — и сложила бумажку несколько раз. Бабушкин дом был совсем недалеко от станции, и в саду даже были слышны звуки проходящих поездов. В доме бабушки не было, хотя на плите стоял горячий чайник, а в комнате тихонько бурчал маленький телевизор. Бабуля, очевидно, куда-то вышла, и чтобы не терять время, Вика рванула к погребу, спуск, в который был расположен в маленькой задней комнате.
Именно оттуда бабуля доставала для Вики компоты. Странно, но люк, закрывающий дыру в полу, был откинут, и оттуда ощутимо несло прохлады и лёгкой сыростью, и вдруг в тишине дома раздался тихий и слабый звук. Как потом выяснилось, Ирина Константиновна спустилась в погреб именно за компотом, получив от хорошо знавшей её семью женщины-цыганки странное и удивительное известие по телефону.
– Ирина Константиновна, вы дома? — в голосе слышалось веселье.
– Вы не уходите никуда? К вам дорогая гостья со станции топает. Внучка ваша. Викуля собственной персоной.
– Да как же не может такого быть?
– Она, не сомневайтесь, мы с ней только что в одном вагоне из города прибыли. Ага. Я её как увидела, так сразу поняла, что ваша. Очень уж она на вашу Татьяну похожа.
Ой, вы извините меня, ладно. Ну так вот, она мне всё рассказала про житьё-бытьё своё горемычное, она, похоже, от мачехи сбежала.
Тут женщина не выдержала и всё же расхохоталась.
– Ага, как есть, сбежала, только, знаете, Ирина Константиновна, по-моему, она уже и сама не знает, зачем. Вот так. Так что ждите.
Там, в погребе, среди банок с компотами и соленьями, Ирину Константиновну и прихватило, сдавило сердце.
Сбилось дыхание, выступил ледяной пот, а банки, полки ступеньки крутой лестницы смешались вместе и понеслись в хороводе. Вика нашла бабушку почти без сознания, вызвала скорую помощь, нашла пульс, убедилась, что бабуля с трудом, но дышит, и сидела рядом с ней, пока не приехали врачи.
— Молодец, девочка, не растерялась, не испугалась.
Доктор из скорой перед тем, как уехать серьёзно, как взрослой, пожал ей руку.
— Можешь считать, что ты спасла свою бабушку. Как тебя зовут то героиня?
У Вики почему-то перехватило горло. — Её зовут, как и положено, по-геройски, Виктория, — послышался негромкий голос Инги.
Ирину Константиновну увезли в больницу, а Инга, непривычно тихая и молчаливая, вышла на улицу.
— Инга!
Вика тихо опустилась рядом с мачехой на крыльцо дома.
— А ты скажешь папе, что я… что я убежала из дома?
— А ты как думаешь? Если хочешь, я могу ничего ему не говорить.
Инга искоса посмотрела на девочку.
– Только как же мы объясним ему чудесное спасение Ирины Константиновны?
– А знаешь, — вдруг заявила Вика, — я сама ему всё расскажу. Вот он прилетит, и я с ним поговорю, и прощения у него попрошу. За всё.
— Это правильно. — Перед папой тебе есть за что извиниться, — кивнула мачеха.
— И у тебя тоже, прости меня за все, — прошептала Вика и всунула свою ладошку в руку Инги.
заключительная