— Ты в своём уме, Саш? — Марина даже не пыталась говорить ровно. — Ты сейчас серьёзно мне объясняешь, что твой брат будет жить у нас, потому что так решила твоя мама?
Саша сидел за столом, как всегда — плечи чуть вперёд, глаза в ноутбук, будто там не цифры и таблицы, а спасательный круг.
— Марин, не начинай. Женя на мели. Ему надо перекантоваться. Мама сказала — пару месяцев. Всё.
— «Не начинай»? — Марина поставила чашку так, что кофе плеснул на блюдце. — Я уже закончила. Саш, это наша квартира. Наш ребёнок. Моя работа. Мой единственный угол, где меня не дёргают.
Саша, не поднимая глаз, вздохнул — устало, профессионально, как человек, которому выдаёшь задачу не по регламенту.
— Это мамина квартира. Мы здесь живём потому, что она нам её… дала. Вот и всё.
Марина медленно моргнула.
— Скажи ещё раз. Только громко. Чтобы самому стало стыдно.
— Марин, давай без театра. У нас всё нормально. Женя не пьющий, не… — он запнулся, будто хотел добавить лишнее, но передумал. — Он просто в трудной ситуации.
— В трудной ситуации ты был, когда Артём в садик первый раз пошёл и рыдал так, что воспитательница меня потом в коридоре догнала и шёпотом спросила, не разводимся ли мы. Вот это ситуация. А у твоего брата — привычка жить чужой жизнью.
Саша наконец поднял глаза.
— Ты несправедлива.
— Я реалистка, Саша. Я просто перестала верить в сказки про «пару месяцев».
В комнате было душно — батареи шпарили по-февральски, за окном метель перетаскивала снег с одного края двора на другой, как злой дворник без зарплаты. Марина стояла в проёме кухни и чувствовала, как внутри поднимается знакомая горячая волна — не истерика, нет. Точнее, истерика, но взрослая, приличная, с дипломом и ипотечными мыслями.
— Хорошо, — сказала она тихо. — Тогда договоримся сразу: он не трогает мой кабинет.
— Какой ещё «кабинет»… — Саша поморщился. — Это просто комната.
— Это не «просто». Это место, где я зарабатываю. И где я могу молчать.
Саша кивнул, будто поставил галочку.
— Ладно.
Марина почему-то сразу поняла: «ладно» у него означает «потом как-нибудь разрулим». А «потом» в их семье часто означало «как мама скажет».
Женя приехал через три дня — пунктуально, как коммунальная авария. Два чемодана, рюкзак, уверенность человека, который заранее простил всех вокруг за то, что они ему не рады.
Он вошёл и огляделся, как оценивают квартиру риелторы: стены, пол, люди — всё в одном списке.
— Ого! Нормально вы тут развернулись. Мама говорила, что ремонт сделали. Ну, красавчики.
Марина держала Артёма за руку. Артём смотрел на дядю так, как смотрят на чужого пса без поводка: вроде и любопытно, но лучше не гладить.
— Привет, — сухо сказала Марина.
— Привет, племяш, — Женя присел, попытался потрепать Артёма по голове, но мальчик чуть отступил и спрятался за Маринину ногу. — Да ты чего, я свой.
«Свой» — подумала Марина — это когда ты хотя бы спрашиваешь, можно ли войти.
— Где я буду? — Женя уже тащил чемодан по коридору. — Там, где кабинет? Мама сказала — нормальная комната.
Марина почувствовала, как у неё под лопатками что-то сжалось. Этот кабинет — маленькая комната, где стоял стол, принтер, коробки с документами, полка с рабочими папками. Там пахло бумажной пылью и её спокойствием.
— Это мой рабочий кабинет, — сказала она медленно, как говорят с человеком, который не понимает очевидного. — Я там работаю каждый день.
Женя замер на секунду и посмотрел на неё с выражением лёгкого изумления, будто она сообщила, что в ванной у них живёт морская свинка.
— Ну… а ты не можешь пока… где-нибудь на кухне? — спросил он мягко, почти ласково. — Временная тема же.
Марина перевела взгляд на Сашу. Саша стоял рядом и листал что-то в телефоне.
— Саш? — позвала она, и в этом «Саш» было больше, чем просьба: там было «ну будь же человеком».
Саша поднял голову, улыбнулся брату и сказал:
— Да разберёмся. Марин, не кипятись. Это на чуть-чуть.
«На чуть-чуть» — повторила она про себя. И услышала в этом «чуть-чуть» собственную сдачу.
На следующий день позвонила Лариса Алексеевна.
Марина ещё не привыкла к мысли, что в её доме теперь живёт чужой взрослый мужчина с привычкой открывать холодильник без спроса, а уже пришлось привыкать к голосу свекрови — бодрому, бодрящему, как аптечная настойка.
— Мариночка, ты главное — не устраивай драм. Женечке сейчас надо прийти в себя. Ты же женщина, будь мудрее.
— Лариса Алексеевна, — Марина старалась говорить ровно, — это не драматизация. Это нарушение договорённостей.
— Каких ещё договорённостей? — свекровь засмеялась. — Я Саше сказала, он всё понял. А ты всегда… ты же знаешь, какая ты. Тебе лишь бы удобство.
Марина сжала телефон так, что пальцы побелели.
— Удобство? Я хочу спать ночью. Я хочу работать днём. Я хочу, чтобы мой ребёнок не слышал чужих разговоров до трёх часов.
— Ой, вот только не делай из ребёнка священную корову, — фыркнула Лариса Алексеевна. — Все дети слышат. И ничего. А Саша молодец — терпит, не спорит. Умница.
Марина молча нажала «сбросить». Впервые в жизни. И сразу почувствовала облегчение, как будто в квартире на секунду открыли форточку.
Вечером Женя включил телевизор и устроился на диване так, будто он в гостинице, а они — сервис.
— А что у вас с подписками? — спросил он. — Там кино нормальное есть? Я себе поставлю.
— Ничего ты себе не поставишь, — сказала Марина. — Это наш аккаунт.
Женя повернулся к Саше.
— Саш, ну ты чего, скажи ей. Я ж не чужой.
Саша, не отрываясь от экрана, пробормотал:
— Марин, ну чего ты… Пусть посмотрит.
И Марина вдруг поняла: здесь не про подписки. Здесь про то, что её слово перестало быть весомым. Оно стало «капризом».
Через неделю квартира перестала быть домом.
Женя ел на ходу, оставляя на столе крошки, которые почему-то цеплялись к ладоням Артёма. Женя мог поставить грязную тарелку в раковину и искренне считать, что это уже уборка. Женя приглашал друзей — «на часик», но этот «часик» растягивался на полвечера. Они разговаривали громко, с тем самым мужским смехом, который всегда звучит чуть агрессивно — как предупреждение, что сейчас начнут шутить «без обид».
— Да Анька сама виновата, — говорил один. — Ну как можно так мозг выносить?
— Она думала, что я у неё на привязи, — добавлял Женя. — А я что, собака?
Марина проходила мимо с чашкой чая и ловила на себе взгляды — оценивающие, сочувствующие, насмешливые. Ей хотелось спросить: «Вам не стыдно сидеть в чужой квартире и обсуждать чужих женщин?» Но она молчала — из гордости, из усталости, из желания не устраивать «театр».
Артём стал хуже засыпать. Он приходил в их спальню, тихо залезал под одеяло и шептал:
— Мам, там дядя опять громко.
Марина гладила его по волосам и думала, что её ребёнок впервые учится не «не бояться», а «терпеть». И это было страшнее.
Однажды ночью Женя, проходя мимо спальни, громко сказал по телефону:
— Да нормально всё, я тут как король. У них всё мамино, так что Маринка пусть не дергается.
Марина села на кровати. Сердце стучало так, будто оно хотело выбежать в коридор и лично объяснить Жене, где его место.
Утром она сказала Саше:
— Всё. Мы уезжаем. Я и Артём.
Саша поднял на неё усталые глаза.
— Куда?
— Не знаю. Но здесь я больше не могу.
Он помолчал, и тишина у него была не про «подумать», а про «посчитать».
— Марин, ты же понимаешь, у тебя нет вариантов. Ты тут… — он замялся. — Ты не прописана. Квартира на маме. Машина тоже на ней. Ремонт — её деньги.
Марина смотрела на него, и у неё внутри что-то очень тихо ломалось. Не с треском, не с драмой. Просто уходило.
— Ты сейчас мне угрожаешь? — спросила она.
— Я констатирую, — ответил Саша. — Ты всё хочешь разрушить из-за временного неудобства.
Марина рассмеялась — коротко, безрадостно.
— Временного? Саша, ты даже не понимаешь, что ты говоришь. Я хочу жить там, где меня уважают. Где мой муж — не мальчик на побегушках у мамы. Где мой ребёнок не учится терпеть чужих взрослых.
Саша встал, подошёл ближе, и голос у него стал твёрже:
— Ты вернёшься. Потому что выхода у тебя нет. Всё, что у тебя есть, — через мою мать.
Марина взяла паузу. А потом сказала спокойно, почти буднично:
— Значит, у меня будет то, что не через вашу мать.
И вечером, пока Женя смотрел очередной сериал и громко комментировал героев, Марина собрала вещи. Не все — самое необходимое. Детские футболки, документы, ноутбук, зарядки, аптечку (без подробностей), несколько игрушек Артёма.
Она долго стояла у кроватки, слушая ровное дыхание сына. На подушке лежал его резиновый динозавр — подарок Саши, их «смешная традиция» из тех времен, когда Саша умел быть тёплым.
Марина взяла динозавра, сунула в рюкзак и подумала: «Тёплым он был, когда мама не смотрела».
Она поехала в старый дом на окраине — не совсем дом, скорее домик в пригороде, с кривоватой калиткой и забором, который держался на честном слове и одной ржавой петле.
Это была недвижимость двоюродной бабушки Марины — Людмилы Ивановны. Бабушка была жива, упряма и самостоятельна до невозможности. Год назад она переехала к знакомой в другой город — «поближе к театрам и нормальным людям», как она сказала. Дом оставила пустым: «пускай стоит, мне он как память, а вам — как шанс».
Марина приезжала туда пару раз — проветрить, проверить, не залез ли кто. Бабушка выдала ей ключи и доверенность на хозяйственные вопросы — не больше. Но дом был. Пусть пыльный, пусть холодный, пусть с линолеумом, который скрипел, как старое радио, — но свой. Не «мамин».
В доме пахло деревом, книжной пылью и чем-то кислым — от старого шкафа, который впитал в себя жизнь прошлых лет.
Артём сперва закапризничал:
— Тут темно. И шумно.
— Это не шумно, — сказала Марина. — Это дом разговаривает.
Она распахнула окна, поставила чайник, нашла в кладовке старый обогреватель. Вечером они ели макароны с простым соусом и смеялись, потому что у чайника свисток был такой пронзительный, что Артём зажимал уши и говорил:
— Мам, он ругается!
Марина впервые за многие недели почувствовала, что дышит.
Через несколько дней ей позвонила Людмила Ивановна.
— Марина, ты где? — голос был бодрый, даже чуть обвинительный.
— У тебя в доме. Мы… — Марина запнулась. — Мы с Сашей сейчас отдельно.
— Я так и думала, — сказала бабушка спокойно, будто речь шла о погоде. — Не потому что ты плохая, а потому что ты долго терпишь, а потом резко перестаёшь. Ты в меня.
Марина хмыкнула.
— У тебя всё хорошо?
— У меня прекрасно. Я тут на репетиции хор устроила. И не смей мне ныть. Слушай: я тут кое-что решила. Завтра к тебе придёт письмо от нотариуса. Не пугайся. Это не про похороны и не про трагедии. Это про то, что я не собираюсь быть вечной, но и ждать у моря погоды не люблю.
Марина сжала телефон.
— Ты что придумала?
— Я тебе дом оформляю. Дарение. Сразу. Пока все живы и никто не изображает из себя святого. Всё, пока. И выгони из головы чувство вины. Оно тебе не идёт.
Марина сидела на табуретке в кухне и смотрела на старый стол, на котором были вырезаны чьи-то инициалы. Ей захотелось плакать, но она не стала. Просто выдохнула.
«Вот оно, — подумала она. — Не “через маму”. Через себя».
Письмо действительно пришло. Нотариус просил подъехать — «для подписания документов по договору дарения и перечню имущества».
У нотариуса пахло бумагой и кофе. Мужчина в очках говорил ровно, без эмоций, как врач, который объясняет режим питания, но Марина ловила каждое слово.
— По договору дарения вам переходит дом и участок, — сказал нотариус. — Также составлен опись имущества. Есть ещё банковская ячейка — бабушка арендовала, указала вас как доверенное лицо. Открыть можно при вас.
— Ячейка? — Марина растерялась. — Я не знала.
Нотариус пожал плечами:
— Людмила Ивановна женщина… предусмотрительная.
В ячейке была коробочка, завёрнутая в платок. Марина раскрыла — и увидела украшения: серьги, браслет, колье. Не «вычурное богатство», а вещь, которую носят редко и только по делу — и то не всем рассказывают.
— Это что… — Марина прошептала.
— По оценке — серьёзная сумма, — сказал нотариус. — Но это уже вам решать, что с этим делать. Хранить, продать, оставить детям. Документы внутри.
Марина закрыла коробку, как будто это было не золото и камни, а чужая тайна.
Она ничего никому не сказала. Ни подруге, ни Саше — тем более. Ей вдруг стало ясно: в мире, где твою жизнь считают «временной», тишина иногда — единственная защита.
Саша не звонил. Иногда приходили короткие сообщения:
«Артём как?»
«Он ел?»
Марина отвечала сухо, по делу. И всё.
Зато Женя выкладывал в соцсети фото из их квартиры — то на балконе, то на диване, то с друзьями. Подписи были такие, как будто он победил в каком-то соревновании:
«Жизнь наладилась».
Марина смотрела и думала: «Да, Женя. У тебя всегда налаживается — за чужой счёт».
На деньги, которые дала бы продажа одного украшения, можно было бы закрыть половину бытовых проблем сразу. Но Марина не торопилась. Она сначала сделала простое: вставила нормальные окна, починила крышу, вызвала электрика, потому что проводка в доме была из той эпохи, когда «и так сойдёт» считалось философией.
Артём бегал по дому, находил старые книжки, какие-то открытки, смешные фигурки. Однажды он вытащил из шкафа маску для сна и надел на лоб.
— Мам, я как супергерой.
— Ты и так супергерой, — сказала Марина. — Просто без плаща.
И улыбнулась. По-настоящему.
Ровно до того дня, пока в почтовом ящике не оказалось повестки.
Истец — Лариса Алексеевна.
Требование — признать договор дарения дома недействительным. Основание — «введение в заблуждение» и «действия в ущерб интересам семьи».
Марина перечитала это дважды.
«Интересам семьи».
Семья. Та самая, которая объяснила ей, что у неё «нет выхода».
Первое заседание было как холодный душ.
Лариса Алексеевна пришла в строгом костюме, с адвокатом. Села прямо, подбородок вверх — как будто она не судится, а проводит родительское собрание, где ей все должны.
Марина сидела напротив. Её адвокат — молодой парень с нервными пальцами — шепнул:
— Не реагируйте на провокации.
Марина кивнула, хотя понимала: провокации тут не нужны. Тут всё и так провокация — сам факт, что чужая женщина пытается отнять у неё дом, который подарила ей её родственница.
Лариса Алексеевна говорила ровно и уверенно:
— Я считаю, что дом должен оставаться в семье. Марина — жена моего сына, но, как показала практика, она человек нестабильный. Сегодня она здесь, завтра — там. Мы должны защитить интересы ребёнка.
Марина услышала это и чуть не рассмеялась: «защитить интересы ребёнка» — сказано той самой женщиной, которой было удобно, что ребёнок не спит из-за Жениных ночных посиделок.
Адвокат Марины спросил:
— Простите, а каким образом ваш интерес связан с домом Людмилы Ивановны? Вы кем ей приходитесь?
Лариса Алексеевна слегка улыбнулась:
— Я мать её… — она запнулась и быстро поправилась. — Я мать мужа Марины. Мы общались. И Людмила Ивановна говорила мне, что не доверяет Марине.
Марина тихо сказала:
— Людмила Ивановна доверила мне ключи, доверенность и право жить в её доме. А вам она доверила только разговоры. И то — сомнительно.
Судья поднял глаза.
— Марина Алексеевна, без реплик.
Марина сжала руки под столом и подумала: «Реплик у меня ещё будет. Просто не здесь».
Суд тянулся несколько недель. Документы были на стороне Марины — договор оформлен по правилам, подписи, записи. Людмила Ивановна даже прислала нотариально заверенное пояснение: мол, дарила осознанно, добровольно и «в здравом уме и при отличном настроении».
Когда суд отказал Ларисе Алексеевне, Марина вышла на улицу и впервые за долгое время почувствовала, как будто у неё выросла спина — не физически, а внутренне.
Но радость длилась недолго.
Ночью она проснулась от ощущения, что кто-то смотрит.
Подошла к окну. У калитки стояла машина. Фары не горели. Просто тёмное пятно в снегу.
Марина стояла и смотрела, пока машина не тронулась и не уехала медленно, без суеты.
Утром в окно кухни прилетел кирпич. Стекло разлетелось на мелкие кусочки. Артём закричал так, что Марина потом долго держала его на руках, чувствуя, как он дрожит.
Полиция приехала, записала, пожала плечами:
— Может, хулиганы. Сейчас много… разных.
Марина смотрела на разбитое стекло и думала: «Хулиганы не знают, что я выиграла суд».
В тот же день пришло новое письмо.
Теперь — про квартиру. Ту самую, где они жили с Сашей.
«Уведомляем о начале процедуры признания сделки дарения недействительной…»
Марина перечитала и почувствовала, как у неё внутри всё холодеет.
Дарение? Какое дарение?
Она не знала, что квартира была переписана на Сашу незадолго до свадьбы. Не знала, что Лариса Алексеевна заранее вела переговоры о продаже. Не знала ничего — потому что ей не считали нужным рассказывать.
Потому что она была «временная».
Адвокат Марины, тот самый молодой и нервный, вдруг оказался не таким уж нервным, когда дело стало серьёзным.
— Они думают, что вы испугаетесь, — сказал он, листая бумаги. — И вернётесь, как послушная. Но у нас есть шанс сыграть первым номером.
— Каким образом? — Марина устало потерла виски.
— Смотрите. Переводы. — Он показал распечатку. — В один день — крупная сумма с карты Ларисы Алексеевны на Евгения. И это совпадает по времени с оформлением дарственной на квартиру.
Марина подняла глаза.
— Вы намекаете…
— Я не намекаю. Я вижу схему. Переписывали, переставляли, готовили продажу. А вы — лишняя переменная. Поэтому вас и выталкивали.
Марина молчала. Потом спросила:
— То есть Саша… знал?
— Скорее всего, знал частично. Или делал вид, что не понимает. В таких семьях это отдельная профессия — «не понимать».
Марина горько усмехнулась.
— И что вы предлагаете?
— Подать встречный иск. Признать дарение квартиры фиктивным, а ваши вложения в ремонт — доказать. И ещё: запросить документы у агентства недвижимости. Иногда люди там болтают больше, чем нужно.
Марина смотрела на адвоката и чувствовала, как усталость сменяется чем-то жёстким. Не злостью — нет. Решимостью.
— Давайте, — сказала она. — Хватит.
Саша пришёл через два дня. Стоял на пороге дома в пригороде, растерянный, чуть постаревший, как будто кто-то за месяц снял с него прежнюю «удобную» оболочку.
— Можно войти? — спросил он тихо.
Марина молча отошла в сторону.
Саша вошёл, огляделся. Дом был уже другой: чистый, тёплый, с новым окном на кухне (временно закрытым плёнкой после кирпича), с детскими рисунками на холодильнике.
— Ты… молодец, — выдавил он.
— Я просто живу, — сказала Марина.
Саша сел на стул, потер ладони.
— Марин… ты что творишь? Ты подала иск. Ты же понимаешь, что ты топишь всех? Маму, меня, Женю…
Марина наклонила голову.
— А вы меня не топили?
— Я не хотел! — резко сказал Саша. — Я думал, всё само… рассосётся.
— Рассосётся, — повторила Марина. — Это твоя любимая стратегия. Только почему-то всегда рассасывается в мою сторону.
Саша смотрел на неё, и в его взгляде было что-то новое — страх. Не за маму, не за Женю. За себя. Потому что впервые он видел Марину не удобной, а отдельной.
— Ты изменилась, — сказал он.
— Нет, — Марина усмехнулась. — Я просто перестала сглатывать. Саша, я жила как на чужой территории, хотя платили мы вместе, ремонтировали вместе, воспитывали ребёнка вместе. Только когда надо было сказать «стоп» твоей маме — ты делал вид, что у тебя язык в отпуске.
Саша опустил голову.
— Я… не думал, что она так далеко зайдёт.
— А я думала, что ты хоть раз зайдёшь дальше её указаний.
Саша поднял глаза:
— Я скучаю по Артёму.
— Он тоже скучает, — ответила Марина. — По тебе. Не по твоей маме и не по Жене. По тебе — тому, каким ты мог бы быть.
Саша вздрогнул.
— Можно я… буду приезжать?
Марина посмотрела на него долго. И сказала:
— Приезжать — можно. Но только если ты перестанешь быть «между». Ты либо отец, либо сын своей матери. «Между» — больше не работает.
Саша молчал.
И Марина поняла: он не умеет выбирать. Его учили не выбирать. Его учили «не спорить».
Суд по квартире был тяжелее.
Там было больше денег, больше злости, больше «морали». Лариса Алексеевна играла роль матери, спасительницы семьи, защитницы сына. Играла мастерски — годы тренировки.
Марина выступала спокойно. Без дрожи. Она говорила про цифры, про переводы, про чеки, про оплату материалов, про то, как она сидела ночами над отчётами, чтобы закрыть семейный бюджет, пока Саша «устраивался» и «искал себя».
Адвокат достал переписку риелтора, где обсуждались сроки продажи, «как аккуратно выселить», «чтобы без скандалов». Риелтор, уволенный за «слишком честный язык», пришёл свидетелем и сказал:
— Да мне всё равно, кто там кому мать. Меня попросили подготовить сделку. Я подготовил. А потом понял, что там женщину хотят просто выкинуть. Мне не понравилось.
Лариса Алексеевна побледнела.
— Это клевета! — сказала она тонко, но судья попросил её говорить по существу.
Марина в какой-то момент услышала, как сама говорит вслух то, что раньше боялась даже думать:
— Меня выталкивали из жизни. Не потому что я плохая. А потому что я не принадлежала вам. Я была удобной, пока молчала. И неудобной, когда заговорила. Но я не вещь, которую можно переставить. И мой сын — не приложение к вашей «семье».
В зале стало тихо.
Саша сидел на задней лавке и смотрел в пол.
Марина знала: сейчас у него внутри всё ломается. Но она больше не могла быть его костылём.
Решение суда было сложным — не «победа с фанфарами», а взрослая, юридически сухая справедливость.
Квартира признана имуществом, в котором есть вклад Марины. Прописали порядок раздела, закрепили доли, обязали учитывать интересы ребёнка. Попытки Ларисы Алексеевны «обнулить» Марину — отклонили.
Дом в пригороде остался за Мариной — договор дарения подтвердили окончательно.
Про угрозы и кирпич полиция по-прежнему говорила неопределённо, но Марина уже не ждала, что её кто-то спасёт. Она спасала себя сама.
Саша подал на развод. Не из мести, а потому что иначе не умел. Развод для него был способом «закрыть вопрос», как он закрывал вкладки на ноутбуке.
Женя куда-то исчез — то ли снял комнату, то ли уехал к очередным друзьям. Марина не уточняла. У неё были свои дела: дом, работа, ребёнок, жизнь.
Лариса Алексеевна перестала выходить на связь. И это было самым громким признанием поражения: она ушла не потому, что поняла, а потому, что больше не контролировала.
Весной Марина нашла в почтовом ящике конверт. Без обратного адреса. Почерк узнала сразу — Лариса Алексеевна писала с нажимом, будто каждую букву надо было продавить в бумагу.
Марина вскрыла.
«Ты всё разрушила. Ты забрала у меня сына. Ты лишила нас спокойствия. Ты решила, что ты главнее всех. Живи теперь со своей гордостью. Посмотрим, надолго ли тебя хватит».
Марина прочитала два раза. Потом скомкала лист и бросила в мусор.
На кухне Артём строил из конструктора дом. Большой, нелепый, с башней и гаражом.
— Мам, смотри, это наш дом, — сказал он. — Тут у нас комната, тут моя, а тут… — он задумался. — А тут собака будет.
Марина налила чай, поставила кружку рядом, села на корточки.
— Будет, — сказала она. — Только собака у нас будет такая, которая не живёт «на время». Понял?
Артём серьёзно кивнул.
— Понял. У нас всё своё.
Марина посмотрела на окно, за которым уже не было метели — был мокрый весенний двор, грязный снег и солнце, которое пробивалось упрямо, как она сама.
И впервые за долгое время ей стало смешно — тихо, без злости.
— Ну что, Артём, — сказала она, — строим дальше?
— Строим, мам.
И они строили. Без «временно». Без чужих приказов. Без вечного «потом». Здесь и сейчас.
Конец.