Когда пришёл ответ на её письмо, Света отчётливо поняла: ребёнок будет только у неё.
Миша объяснял, что не планировал никаких детей — пока нет ни своего дома, ни денег. А она неосторожно подвела его, как маленькая. Если Света хочет, чтобы они остались вместе, надо решать проблему. «Ничего страшного. Ещё достаточно времени, чтобы всё исправить. Напиши, когда всё уже решишь. Целую, пока».
Света прервала переписку — она ведь так ничего и не решила, хотя Миша так ясно выразился. И он знать о себе не давал.
Через два месяца от скоротечной тяжёлой болезни умерла мама. Горе на какое‑то время заслонило собой другие проблемы.
Мама почти год скрывала, что с ней происходит. Сочла нужным не пугать дочку заранее — раз прогнозы врачей однозначны и неутешительны.
Прошли похороны, поминки — помогли соседи и друзья. Света жила как в тумане и даже не осознавала, что её положение уже заметно.
Пришёл дядя Максим, прокашлялся и спросил:
— Свет, ничего, что я так прямо… Мишка знает?
— Знает. Не хочет. Просил решить проблему, — сухо поведала Света.
— Я этому щенку, по‑моему, напишу, — обнадежил дядя Максим. — Не думай только. Я не сомневаюсь, что он отец, другого и быть не может.
Но отцу Миша ответил то же самое, что и ей. Он ничего подобного не планировал. Что с ним вообще не нужно считаться, его можно ставить перед фактом и женить на себе. Он вообще не собирается жениться лет до тридцати. Хочет повидать мир — тем более что жизнь сейчас изменилась, появились разные возможности. Уже знает, куда поедет работать после армии, договорился. Так что в Камышине его можно не ждать.
Свете было жалко смотреть на Мишиного отца, когда он пришёл к ней показать письмо. Он даже от себя не мог произнести ни слова и дальше порога не решался пройти в дом.
— Дядь Макс, давайте не будем паниковать заранее. Может, он всё‑таки ещё передумает? Это у него от неожиданности, — принялась утешать и себя, и несостоявшегося свёкра Света.
— Я помогу, когда ребёнок родится, — тихо сказал дядя Максим.
— Ты не стесняйся, обращайся, — заверил дядя Максим и быстро вышел за дверь.
Света действительно надеялась. Так ей было легче.
И когда родился сын, она назвала его в честь Мишиного деда — Николаем. Миша по‑прежнему не давал о себе знать.
Дед Максим действительно помогал первые годы: купил коляску, кроватку, комбинезончик внуку. Света получала пособия как мать‑одиночка. Не могла переступить через себя, заставить себя требовать от Миши признания отцовства и взыскания алиментов — как будто это было чем‑то грязным.
Максим говорил, что благодарен ей. А через пару лет получил предложение новой работы и уехал за Урал вместе с Тамарой. Там и остался — понравилось.
Иногда он присылал небольшие суммы на Колин день рождения и на Новый год. Тогда Света по частям выдавала их Коле как карманные деньги.
Но последние пару лет денег от деда приходило гораздо меньше: Максим вышел на пенсию и в экспедиции больше не ездил.
— Но знает ли Максим, что его сына больше нет?
— Без тебя сообщили ему уже, Светик, — сказала Надюшка подруге. — Не береди эту болячку, не твоё дело — утешать Макса. Отдалились уже, судьба развела далеко.
— Прости меня, конечно, за откровенность, но вот и увидел твой Мишка мир. И почему люди думают, что если жить только для себя и своего удобства, сразу счастье привалит? Бестолково прожил и мало.
Света хотела возразить — привычно о покойных: «Или хорошо, или ничего». Но не стала. На самом деле подруга права.
Язык стал каким‑то тяжёлым, еле ворочался во рту.
«Пора домой. Завтра Коля на каникулы приезжает. Хотела приготовить вечером что‑нибудь вкусненькое ему, а теперь придётся рано утром», — подумала она.
Проснулась она, когда Коля уже был дома, а солнце вовсю светило в окна. Выскочила из постели, набросила прямо на старую пижаму халат. Неудобно перед сыном — никогда ещё так его не встречала.
— Надо тебе всё объяснить, поймёшь. Взрослый…
— Мам, да знаю я уже всё. Успокойся, — прервал Коля её сбивчивый рассказ. — За меня можешь не беспокоиться. Я вообще ничего по этому поводу не чувствую. Для меня этого человека как бы и не было.
— И тебе ещё не хватало начать пить по этому поводу.
— Я только вчера, сынуль. Это один разок. Это не значит, что я начну пить. Ничего не болит уже давно. Для меня этот человек был когда‑то очень важен.
— Вот и помянули с Надюшкой. Да ладно, давай о хорошем лучше. Ты говорил, что костюмы‑ботинки на выпускной кто‑то привезёт тебе?
— Да. Димкина мать товары из Польши возит. Обещала на указанную сумму подобрать. Я предупредил, чтоб не дороже — не хочу, чтобы ты влезала в долги, а сам ещё не заработал.
Света разбила в миску пару яиц для пирога и вздохнула:
— Молодец, всё верно. Не надо нам долгов, отдавать нечем. Я сама пока не могу сообразить, в чём к тебе на выпускной поеду.
— Мам, можно я тебя попрошу об одной вещи? — внезапно отрывисто спросил Коля.
— Конечно, — с готовностью отозвалась Света. — Не пугай меня только. Что‑то ты слишком серьёзный.
— Да не, ничего не случилось. Просто… не надо приезжать на выпускной, ладно? Тебе самой проще — не надо ломать голову над лишними проблемами.
— Как? Почему? — растерялась Света. — Это же такое событие. Один раз бывает, как свадьба. Буду смотреть на тебя и гордиться — какой ты у меня вырос. Уедешь потом учиться, работать, а я буду вспоминать тебя таким, каким в этот день запомнила.
— Мам, ты меня увидишь ещё миллион раз и без этого. Ничего нового, интересного там нет — всякая торжественная скучная ерунда. Из интересного только дискотека на теплоходе, но она только для выпускников, без родителей.
— Не понимаешь ты меня, Николай, — рассмеялась Света, не зная, как ещё реагировать. — У меня почти каждый день одно и то же, так что подойдёт и торжественная ерунда.
Пару минут стояла тишина. Коля замялся, подбирая слова, и в итоге тем же отрывистым, напряжённым голосом произнёс:
— Ты только не обижайся, но есть другие праздники — здесь, у нас, где все тебя знают, и никто не будет о тебе судить по внешнему виду. Ты привыкла уже к своей жизни и не замечаешь, как бедно мы живём — и что другим людям это видно. Я не говорил тебе никогда, но у нас после собрания ещё как обсуждают родителей: кто в чём пришёл, кто на чём приехал.
— Как меня это бесит! Ты здесь училась в деревне, где вы все были одинаковые, и просто не понимаешь.
— Каким бы я ни был сам, я никогда не завоюю авторитета, пока некоторые меня называют сыном бомжихи. Я и морды бил из‑за этого. Помнишь, как классная жаловалась на моё поведение? Прям удивлялась: «Такой ученик, такие оценки — и вдруг такое поведение?»
Коля артистично передразнил классного руководителя.
— Не буду же я ей объяснять.
— Коль, ты зря думаешь, что я не поняла, — с напускным спокойствием ответила Света. — Ты меня стесняешься, жалеешь, что тебе не повезло и досталась такая нищая мать, как будто ты хуже всех.
— Мам, не усложняй только. Я не тебя стесняюсь, а нашей бедности. Не надо делать из меня злодея. Люди видят не тебя, а твои стоптанные дешёвые босоножки и копеечные платья. Таких уродов полно — им не докажешь ничего. Я просто не хочу эти ухмыляющиеся рожи видеть. И тебе зачем, чтоб на тебя так смотрели?
— Хорошо, не хочешь — не поеду, — отрезала Света, принявшись яростно взбивать венчиком жидкое тесто.
«Зато и правда денег сэкономлю — на дорогу и вообще.
Спасибо, мам, ты супер. Пойду к Антохе заскочу, до обеда успею», — бросил Коля, быстро и неловко приобнял мать за плечи и убежал к приятелю.
Света знала: лучше бы ей сейчас порыдать, выплакать всю горечь. Но продолжала быстро, молча взбивать тесто, смазывать маслом противень и чистить яблоки для пирога. Слёз в глазах не было — как будто что‑то пересохло глубоко внутри.
Поставила пирог в духовку, вышла в коридор, заставила себя поднять глаза и встретиться взглядом со своим отражением в зеркале.
«Ничего, не совсем пропащая, не за что себя жалеть. Сын её ещё недавно был ребёнком — нельзя требовать с него, как со взрослого. Стоптанные босоножки не приросли к ногам намертво, появятся и новые. Завтра 31 декабря. Надо загадать в новогоднюю полночь что‑нибудь хорошее — не только для Коли, но и для себя тоже. В первую очередь — для себя».
***
Юлия испытующе прищурила глаза и повторила:
— Да, я действительно считаю, что нам надо съездить к твоей маме. Да, я думаю, что лучше познакомиться перед походом в ЗАГС, а не после. Ты знаешь, какие у меня отношения с родителями. И твои пора приводить в порядок. Если ты считаешь, что связался с занудой‑командиршей, у тебя ещё есть время передумать и торжественно расторгнуть нашу помолвку.
Юлия не была ни занудой, ни командиршей, но в одной и той же фразе часто умещала и шутку, и серьёзное. Скучно с ней никогда не было. Она ко многому в жизни относилась легко, но иногда проявляла принципиальность в самые неожиданные для Николая моменты.
Когда стало ясно, что их отношения — гораздо больше, чем мимолетный роман, она захотела узнать о своём парне побольше. Интересовало её как раз то, что Николай привык обходить молчанием в разговорах с девушками.
Насмешливая, лёгкая Юля абсолютно всерьёз уважала семейные узы и очень дружила с родителями — и это вовсе не означало послушания.
— А почему ты никогда не рассказываешь о своём детстве, о родителях? Не вырос же ты в инкубаторе, где клонируют разработчиков и тестировщиков программного обеспечения? — беспечно спросила Юля. Но в глазах её притаилась испытующая хитринка.
— Ну, ты почти угадала, — усмехнулся Николай, пытаясь скрыть замешательство. — Я в интернате учился, а интернаты часто зовут инкубаторами — как детские дома. Но в то время точно так звали, сейчас не знаю. Я деревенский, Юль.
— Ух ты, какое признание! — с усмешкой заявила Юля. — Считаешь это самым страшным фактом своей биографии? Теперь не отвертишься — мне интересно всё. Всё — это значит всё, с рождения. Я не выйду замуж за незнакомца. Это красиво только в книжках в мягких‑то ярких обложках.
Юля взяла его под руку и замедлила шаг. Дала понять, что готова внимательно слушать. Раз он всё‑таки решился к 32 годам жениться, пусть невеста знает его таким, какой он на самом деле, — а не легенду для случайных знакомых.
Как Николай и ожидал, больше всего Юля изумилась тому, сколько лет он с матерью не виделся.
— Деньги посылаю каждый месяц — с тех пор, как стал зарабатывать больше, чем нужно на самое необходимое для выживания. Она отказывалась уже несколько раз, утверждает, что ей своих хватает. Но это она из‑за того, что не привыкла себе ничего позволять. Ей привычнее на себе экономить.
Созваниваемся с ней на праздники и просто так. Ни разу не слышал от неё упрёков в духе «я скучаю, а ты всё не едешь». Я сколько раз её звал ко мне в Москву — погостить. Она никак не может собраться. Всегда находятся какие‑то дурацкие причины. А я тоже не готов потратить отпуск на визит в деревню.