Самым первым его детским воспоминанием были лучи света. Они пробивались из мутного окна. Ясные дни в Аугсбурге были нечасты, может, это и было его первое знакомство с ярким солнцем?
Луч света падал на пол, в помещении было очень пыльно, и оттого казалось, что свет можно потрогать, поймать пальцами, взять себе навсегда и играть с ним до бесконечности, словно с игрушечным солдатиком или деревянной куклой. Гансу помнился тот особенный свет в отчем доме, да еще запах краски – отец был художником, дядя был художником, художником станет его брат и сам он, Ганс-младший…
Из Германии они переехали в Швейцарию. Тогда Ганс Гольбейн-младший стал уже признанным мастером.
Знакомство с Эразмом Роттердамским, портреты, которыми он сумел угодить взыскательным богатеям, а также женитьба на немолодой вдовушке базельского кожевника помогли ему стать частью гильдии – а значит, иметь постоянный поток заказов.
Вдовушке этой он будет очень благодарен всю жизнь, успеет прижить с ней несколько детей и напишет с нее портрет, после чего покинет ее, хотя и будет содержать до конца ее дней. Однако никакой любви к ней у Ганса не было и в помине. Обывателю не нужно искать документов – писем или счетов, которые могли бы подтвердить эту догадку, да и не найти их – слишком простыми были эти люди, чтобы их бумаги хранились и передавались из поколения в поколение и могли бы дойти до наших дней.
Просто Ганс написал свою жену без льстивости придворного художника. На портрете мы видим очень усталую, хотя и не старую еще, женщину, которая с достоинством принимает все испытания Господа.
Умение будто бы заново создавать личность человека на портрете, подсвечивая достоинства и укрывая недостатки, умело расставляя акценты и полутона, чуть не отправит Ганса на плаху потом, в Лондоне, при дворе Генриха VIII. Пока же он еще находился во власти правды, которую ему так легко было говорить легкими движениями кисти.
Значительно позже Ганс Гольбейн младший создаст портрет Анны Клевской, на которую у Генриха были матримониальные планы – портрет так понравится королю, что он без лишних раздумий выпишет к себе эту «немытую немку», увидит ее в реальности и ужаснется – но брачные шестеренки уже закрутились, и немецкая дева привезла с собой наследство, да и Генрих уже не тот молодой и горячий король, который легко жертвует деньгами, репутацией во имя своих импульсивных желаний, да что там – верой! – как это было со ведьмой и изменницей Анной Болейн, упокой господи ее душу. Королю пришлось жениться.
Нет, с Анной Клевской король допустил досадную паузу, не аннулировал этот брак до церемонии, а потому ему пришлось выкручиваться, теряя остатки репутации и давая Анне «отступной» дворец, который она, кстати, с легкостью примет, как и неплохое содержание, и титул «возлюбленной сестры короля».
Но у Генриха тогда осталась желчная горечь, отчаянное чувство обиды. Эти эмоции требовали выхода. А тут он, Ганс, любимый придворный художник, который много лет находится при дворе Его Величества: он застал взлет и падение Анны Болейн, он видел короткое существование бледной мышки Джейн Сеймур, которая будто бы все жизненные силы отдала в обмен на драгоценного сына и наследника престола… И вот мистер Гольбейн решил польстить портретом Анне Клевской, но не учел, что это вызовет страшный гнев Генриха!
О, Ганс помнит те дни, когда весь двор словно бы застыл в янтаре испуганной тишины: все ждали, кого же государь в этот раз назовет виноватым во всех своих бедах.
Казнит ли он несчастную немку, которая и по английски-то еще не смыслит достаточно для измены? Или отправит на плаху художника-льстеца, который слишком неправдоподобно изобразил легкий румянец, миндалевидные глаза, нежные руки Анны?
К счастью, обвинения Гансу Гольбейну-младшему так и не были предъявлены. Пострадал другой верный слуга короля – Кромвель, но это совсем другая история, и поделом, если честно, этому старому хитрому лису…
Томас Кромвель схоронил почти все свое семейство в эпидемию потливой лихорадки – жена сгорела за полдня, следом к праотцам отправились его дочери. А этому кабану, сыну кузнеца-пьяницы, который закалился в уличных драках, хоть бы что – как служил Генриху, словно верный пес, еще при старом кардинале Уолси, так и продолжал свою службу, искусно лавируя в дворцовых интригах, избегая гнева Анны Болейн и аккуратно, исподволь ведя ее к бесславному концу… Да что говорить о том! Кромвель все же закончил свой жизненный путь на плахе. Виноватым в неудачном браке с Анной Клевской назначили его. И Генрих нынче будто бы не вспоминает о нем, хотя такого верного слуги, угадывающего желания государя прежде, чем тот успевает о них объявить, ему уж точно больше не найти…
Но все это будет потом, потом. Потом случится знакомство художника Гольбейна-младшего с Эразмом Роттердамским, переезд ко двору в Лондон… Замелькают вереницей жены государя — Анна, Джейн, Анна, Кэтрин…
Пока же Ганс Гольбейн работает в Базеле над удивительной картиной, на которой изображен Христос, снятый с креста. И – удивительное дело – мастера будут критиковать за неуместный натурализм и… Черную безнадежность, которая охватывает каждого зрителя при взгляде на это удлиненное полотно, что словно бы под увеличительным стеклом показывает картину тления без какой бы то ни было надежды на воскресение.
Ганс только усмехался, когда слышал этих критиков. Да, он был католиком, как и все те святоши, что хотели бы видеть на картине сияющее белое тело не человека, но Бога. А Ганс взял да и нарисовал с натуры тело утопленника, вытащенного из быстроводного Рейна! Не приврал ни в зеленоватом оттенке кожи, ни в сжатых в последней муке крючковатых, спазмированных холодом пальцах, ни в приоткрытых глазах и рте, ни во встопорщенной бороде.
Все детали кричали зрителю: перед тобой человек, человек! Он давно мертв, и нет больше никакой надежды.
Ганс Гольбейн не сделал в своем творении ошибки. Так и было задумано. Иисус должен был на время стать человеком, чтобы взять на себя человеческие грехи и указать всем нам путь к спасению. А есть ли что-то более человеческое, чем вот эта натуралистичная, отвратительная, начинающая уже попахивать тлением смерть?
Художнику было неважно, что совсем другого Христа принято было тогда представлять на картинах добропорядочных католиков. Он видел Иисуса человеком – настоящим человеком, который сумеет обратить вспять время и смерть. Но это будет потом. А сейчас он ничем не отличается от нищего, выловленного в водах Рейна, пальцы которого будто бы и после смерти пытаются ухватить воздух в последней муке, а невидящие глаза тусклы и ничего не говорят о надежде или будущем воскресении.
Пока же Ганс исправно отправлял деньги жене и детям в Базель. Любил других женщин, которые были готовы ответить ему мимолетной взаимностью – а таких находилось немало. Злые языки доносили жене о неверности Ганса. А может, она и сама чувствовала это своим животным чутьем.
Все женщины представлялись мистеру Гольбейну немного ведьмами, провидицами. Просто кто-то, как, например, Анна Болейн, был ведьмой явной. Не обладая очевидной красотой, такие женщины умели одним взглядом, одним словом или движением плеча повести за собой великих мужей. Жизнь этих женщин была, может, и яркой, но всегда короткой. Иные же женщины – тоже, конечно, ведьмы, но простые и бесхитростные – готовы были ответить Гансу лаской на ласку и соглашались быть с ним день или два, месяц или год. Нет, впрочем, год с ним рядом не оставался никто. Женский род казался Гольбейну младшему чем-то не стоящим внимания. Потому что его всецело занимало творчество.
С живописи он легко переключался на гравюры. Потом вдруг начинал делать кубки или рыцарские доспехи. Генрих одобрительно смотрел на изыскания своего придворного художника – государю явно льстило покровительствовать такому таланту, который она достал из какой-то замшелой провинции и в полной мере дал ему расцвести при дворе.
Король Генрих быстро забывал, что кого-то из его любимых подданных находили другие его подданные, многие из которых ныне попали в немилость. И предпочитал полагать, будто собственной королевской десницей достает из разных уголков света музыкантов и художников, словно шахматные фигуры, расставляет из на доске королевского двора и наслаждается игрой создания шедевров и переплетениями судеб – чаще трагическими, куда реже – счастливыми.
А ведь Гансу Гольбейну младшему проложил дорогу при дворе Томас Мор, гуманист, который не пережил начала Реформации… Генрих порой ругал своих придворных на чем свет стоит, с ностальгией припоминая казненного им же вероотступника Мора. Хотя на самом деле Томас оставался при своей вере до последнего дня и не принял ни новых религиозных воззрений государя, ни его новую девку с французскими замашками Нэн Булен (Анну Болейн), которая возомнила себя – а потом и в самом деле вдруг стала – королевой.
***
«Божье посещение» - так звали эпидемии этой страшной болезни, что пришла в Англию из дальних жарких земель, от темных, непросвещенных, неверующих племен.
Говорили, эту болезнь переносили разные животные: крысы, собаки, кошки. Говорили, что это – наказание за то, что люди перестали каяться за свои грехи и зло заполонило землю. Говорили, что виной всему особые миазмы, которые скапливаются в низинах города вместе с нечистотами – их легко вдохнуть и разнести яд по организму. Иные говорили, что яд не вовне, он только внутри человека. В его организме вдруг начинают неправильно циркулировать жидкости, нарушается какой-то очень важный баланс, и человек умирает в мучениях.
Что из этого правда? Вероятно, все и было правдой, думал мистер Гольбейн.
Чертовы гасконцы привезли эту болезнь на своем корабле с крысами в Лондон две сотни лет назад. А до того болезнь эту знали только неведомые Гансу Гольбейну-младшему племена далеких жарких земель, где по слухам мало воды и люди живут прямо на песке. Теперь же любой горожанин Лондона мог носить в себе страшную заразу, черную смерть, и в любой миг могли объявить о том, что это опять началось.
Болезнь была страшной, такой же страшной, как английский пот, который косил людей тысячами. Этот недуг тоже начинался со слабости, лихорадки и головной боли.
Потом в подмышках у больного появлялись болезненные наросты, которые назывались бубонами. Иных этот симптом сводил в могилу за минуты и часы. Другие жили чуть дольше, пока эти страшные наросты не вскроются сами, из них не потечет густая зловонная жидкость. Почти все умирали, девять из десяти. В иных монастырях не оставалось ни единой живой души, погибали все. Иногда болезнь щадила, забирала только чуть больше половины заболевших. Но мор, повальный мор был верным спутником этого недуга. Он не жалел никого. Старики и дети гибли первыми. Потом черная напасть забирала женщин. Последними она уносила сильных и выносливых мужчин.
Конечные симптомы болезни – кашель, ярко-алые густые брызги мокроты, верные предвестники скорой агонии. Человек задыхался от жидкости, которая заполняла легкие. Если же этого симптома не было, болезнь проникала в кровь и незаметно отравляла человека изнутри. Он засыпал, изможденный борьбой с недугом, кожа его становилась черной, и уже не просыпался.
Врачи соревновались в том, кто изобретет более эффективное зелье. Одни запрещали есть капусту и иную тяжелую пищу, указывая, что только обильное питье и потогонные средства спасут страдальца. Другие предлагали вскрывать бубоны, чтобы яд в них не отравлял человека, но выходил наружу. Третьи настаивали на том, что это гнев Божий, и только молитва и покаяние спасут несчастных.
Но не спасало ничего.
Тогда, в шестнадцатом веке, чума словно бы сделала передышку, словно бы «черная туча», как ее называли ученые мужи того времени, копила силы для того, чтобы выкосить две трети Европы в 1665 году. Но это будет потом.
Пока же чума наряду с английским потом и оспой возникала в виде отдельных вспышек, которые не распространялись дальше одного региона.
Именно тогда, при Гансе Гольбейне-младшем, начали вести примерный учет умерших от «божьего посещения». Не было тогда еще придумано централизованных эпидемиологических мер, которые сдерживали бы страшную болезнь. Не выпускали билли со списками умерших, не ставили охрану к домам, в которых обнаруживались заболевшие, чтобы обеспечить надежную изоляцию…
Многие случаи чумы просто упускались из виду, записывались под другие виды смерти. Особенно если это септическая форма, когда не было явных и хорошо знакомых каждому горожанину бубонов или признаков поражения органов дыхания, как при легочной чуме.
***
В 1540 году Генрих VIII создал гильдию цирюльников и хирургов, четко разграничив их деятельность: цирюльники должны были заниматься красотой, при этом им позволялось делать кровопускания и удалять зубы. Оперативная же хирургия передавалась целиком и полностью в ведение хирургов. Хотя раньше деятельность этих специалистов была чем-то общим: считалось, что где красота, там и гигиена, а где гигиена – там и здоровье.
То, что могло быть удалено — удалялось, то, что скорее привело бы больного к смерти, чем к выздоровлению, отдавалось на волю господа. Кстати, кровопускание было одним из популярных методов лечения чумы. Оно окончательно истощало и без того находящегося на грани жизни и смерти больного и быстро отправляло того к праотцам. Если при этом еще и вскрывались бубоны, то инфекция легко разносилась вокруг и становилась источником заражения. Об этом тогда никто не знал.
Ганс Гольбейн-младший задумал создать большое полотно, которое призвано подчеркнуть величие короля. Он изобразил в центре массивную фигуру государя. Тот покровительственно улыбался, глядя на зрителей. Вокруг него стояли в темных одеяниях представители объединенной гильдии. Король вручал устав первому мастеру гильдии.
На большом полотне угадывается все та же быстрая рука гениального художника. Мы видим типичные для мастера приглушенные темные, благородные оттенки, и только одеяние короля выделяется яркостью, а мантия и корона словно бы подсвечены едва заметным сиянием.
Это полотно несет на себе следы рук многих других мастеров. Картину закончат за Гольбейна-младшего его последователи.
В 1543 году мистеру Гольбейну было чуть больше сорока. Сохранился его автопортрет, с которого на нас смотрит крепкий, еще нестарый и полный сил мужчина. Легко представить его любимцем женщин. Понятна привязанность Генриха к этому мастеру, который многолетним трудом заслужил свои почести — Гольбейн был не просто мастер искусства, но и просто приятный мужчина.
Чума считается инфекцией с высочайшей контагиозностью. Достаточно одной-двух бактерий, попавших на слизистые человека, чтобы началось развитие болезни. Этим и страшна была чума: она легко передавалась от животных к человеку, а потом распространялась между людьми со скоростью пламени.
Мы не знаем, где получил летальную дозу инфекции великий художник. Может, он отправился за материалами и инструментами для своего очередного шедевра? Или купил на рынке кусок мяса, отсчитав монеты, передал их мяснику, и прикосновение это стало смертельным. Может, он пришел к женщине, у которой до того был другой посетитель, и тот уже нес в себе бактерию чумы, а позже бесславно закончил свои дни, кашляя кровью и страдая от страшной лихорадки моровой язвы, утащив за собой десяток зараженных.
У нас нет описания последних дней Ганса Гольбейна. Мы знаем только, что он умер между октябрем и ноябрем 1543 года, предположительно от чумы. Тогда в Лондоне не было зарегистрировано крупной эпидемии этой болезни, а все-таки она собирала свою регулярную печальную дань.
Художник на пике своей славы, который подарил образы, знакомые каждому, скончался в Лондоне.
Когда я смотрю на картины Гольбейна, то замираю. Мне нравится изучать детали, искать разгадки. А еще я думаю о тех картинах, которые мы никогда не увидим.
Гольбейн наверняка писал портреты Анны Болейн, но все они были уничтожены после ее казни. Поэтому-то осталось так мало изображений второй жены, «королевы на тысячу дней» мистресс Болейн.
Все женские портреты Гольбейна очень нежные. Точно так же, как и Лев Толстой в литературе, Гольбейн изображает женскую душу при помощи живописи. Какой была его Анна? Остается лишь воображать.
Чума в настоящее время относится к особо опасным инфекциям. У каждого врача есть алгоритм действий на случай обнаружения этой инфекции, среди которых – обязательное облачение в противочумный костюм, необходимость закрыться в кабинете или палате изнутри.
В мире по-прежнему очень много опасных инфекций. Они приходят и уходят, видоизменяются. Однако угроза эта всегда остается. Как и полотна великих художников, которые переживут моровую язву, войны, а может, и само человечество.