— Ты же понимаешь, Катюш, это просто формальность. Бумажка. Пшик! Зато мама спать будет спокойно, давление у неё, сама знаешь. Ну чего ты молчишь? Скажи что-нибудь.
Паша стоял посреди веранды, пахнущей свежей сосной и дорогим антисептиком, и мял в руках кепку. Вид у него был виноватый, но упрямый — именно с таким лицом он обычно покупал ненужные гаджеты или забывал поздравить тёщу с днём рождения. Но сейчас речь шла не о новом спиннинге. Речь шла о доме. О доме, в который Катя вбухала три года жизни, все свои нервы и, между прочим, пару миллионов рублей, заработанных потом и кровью.
— Значит, формальность? — переспросила она спокойно. Слишком спокойно. — То есть мы пять лет жрали гречку, мы брали кредиты на моё имя, а теперь дом будет мамин? Чтобы у Изольды Ивановны давление не скакало?
— Ну зачем ты утрируешь? — Паша поморщился, будто у него заболел зуб. — Мама боится. Время сейчас такое... нестабильное. Она говорит: «Семья — это когда все друг другу доверяют». Если мы на неё оформим, это будет жест уважения. А потом она перепишет! Завещание составит. Это же просто подстраховка, чтоб я... ну, чтоб мы с тобой глупостей не наделали.
«Глупостей» — это, видимо, развод и раздел имущества, догадалась Катя. Ай да Изольда. Ай да стратег в вязаном берете. Свекровь всегда считала Катю «временным явлением» в жизни её драгоценного сыночка, хотя этому «явлению» уже стукнуло семь лет брака.
Катя могла бы сейчас заорать. Могла бы швырнуть чашку в стену. Могла бы вытащить папку с чеками и ткнуть Пашу носом в цифры, как нашкодившего кота. Но она была пиарщиком. Она знала: прямая агрессия работает плохо, когда оппонент давит на жалость и сыновний долг. Тут нужна была многоходовочка.
— Хорошо, — сказала она вдруг, улыбнувшись так лучезарно, что Паша даже отшатнулся. — Если маме так спокойнее — пусть будет по-маминому.
Паша выдохнул, расплываясь в улыбке облегчения:
— Фух, я знал! Знал, что ты умница. Мама завтра приедет, посмотрит всё перед оформлением. Ты же не против?
— Я? Против? Да я только за! — Катя подмигнула. — Устроим праздник. Новоселье. Позовем всех. Чего скрываться-то?
Изольда Ивановна прибыла на следующий день ровно в полдень. Она не просто вышла из такси — она десантировалась, готовая к захвату территории. В руках у неё были сумки с рассадой (хотя Катя просила ничего не привозить), а во взгляде — сталь, закалённая в очередях советских гастрономов.
— Ну, здравствуйте, дети мои, — провозгласила она, оглядывая участок. — Ох, Пашенька, а забор-то кривоват. А это что? Розы? Катюша, милая, кто ж так розы сажает? Им тут темно! Они сдохнут через неделю, помяни моё слово.
Катя, стоя на крыльце, наблюдала за этим спектаклем, скрестив руки на груди. Изольда Ивановна уверенно шагала по дорожкам, выложенным плиткой (которую Катя выбирала два месяца), и уже мысленно переставляла всё местами.
— Вот здесь, — свекровь ткнула пальцем в идеальный газон, — мы поставим теплицу. Огурчики свои нужны. А то покупаете в магазине одну химию, потом животы болят.
— Здесь зона барбекю, Изольда Ивановна, — мягко возразила Катя. — Мы уже мангал заказали кованый.
— Барбекю... — фыркнула свекровь. — Шашлыки ваши — это яд. А огурчик — это витамин. Паша, ты почему молчишь? Матери виднее. И вообще, раз уж дом... кхм... наш, семейный, то и решать будем на семейном совете.
Паша, стоявший рядом с мамой, виновато посмотрел на жену, но промолчал. Он вообще в присутствии матери превращался в кисель. Удивительная метаморфоза: на работе руководит отделом, а тут — «да, мамочка», «конечно, мамочка».
Изольда Ивановна тем временем добралась до дома.
— Ой, божечки, — она всплеснула руками, войдя в гостиную. — Белые стены! Катя, ты с ума сошла? Это же марко! Тут же каждая пылинка видна будет. Нет, надо перекрасить. В персиковый. Или обои поклеить весёленькие, в цветочек. У меня как раз осталось три рулона от ремонта в прихожей, привезу.
— Изольда Ивановна, это скандинавский стиль, — процедила Катя.
— Это стиль «денег не хватило», — отрезала свекровь, плюхаясь на диван. — Ничего, сынок, теперь я за дело возьмусь, доведём до ума. Документы-то когда подаём? Во вторник? Отлично.
Катя молчала. Она резала хлеб. Нож входил в корочку с таким хрустом, будто это была шея врага. План был рискованный, как прыжок с парашютом без инструктора, но другого выхода не было. Паша не понимал слов. Паша понимал только общественное мнение. Он был зависим от того, что скажут «люди».
— Паш, — сказала она ночью, когда они легли спать (Изольда Ивановна храпела в гостевой так, что вибрировали стены). — Я тут подумала... Раз уж мы всё равно документы подаём во вторник, давай в субботу устроим грандиозное новоселье? Прямо вот отметим финал стройки.
— Ну... можно, — зевнул Паша. — А кого звать?
— Всех! — шёпотом воскликнула Катя. — Твоего шефа, Дмитрия Сергеевича — он же так просился на шашлыки. Ребят из твоего отдела. Соседей наших — полковника с женой, они такие милые люди. Моих девчонок. Человек двадцать будет.
— Ого, — Паша даже проснулся. — А потянем?
— Я всё организую. Стол, мясо — всё с меня. Это будет мой подарок... семье. Перед оформлением.
Паша поцеловал её в щеку, счастливый и спокойный:
— Ты у меня золото, Катька. Другая бы скандал закатила, а ты... Понимающая.
«Знал бы ты, милый, что я понимаю», — подумала Катя, глядя в темноту.
Суббота выдалась идеальной. Природа, казалось, подыгрывала Катиному сценарию: ни облачка, лёгкий ветерок, птички поют, как нанятые.
Изольда Ивановна, нарядившись в цветастое платье, которое делало её похожей на большую хищную клумбу, ходила гоголем. Она чувствовала себя хозяйкой положения. Ещё бы! Сын послушался, невестка смирилась, дом фактически в кармане.
К трём часам начали съезжаться гости.
Первым прибыл Дмитрий Сергеевич, начальник Паши, — грузный, весёлый мужик на огромном внедорожнике. Он привёз в подарок газонокосилку.
— Ну, Павел, ну орёл! — гудел он, хлопая Пашу по плечу так, что тот приседал. — Отгрохал хоромы! Молодец! Вот это я понимаю — мужик. Дом построил, дерево... где дерево? А, вон, яблоня. Молодца!
Потом подтянулись друзья Паши — айтишники, менеджеры, все с жёнами. Пришел сосед-полковник с супругой. Приехали Катины подруги — яркие, шумные, сразу оценившие масштаб вложений.
Вечеринка набирала обороты.
Мясо шкварчало на углях, пробки хлопали, музыка играла. Паша сиял. Он водил экскурсии по дому, показывая котельную, тёплые полы и баню.
— Это мы с Катей проект рисовали, — говорил он, расправив плечи. — Я тут каждый гвоздь знаю!
Изольда Ивановна не отставала. Она приклеилась к Дмитрию Сергеевичу и жене полковника, вещая:
— Да, тяжело было, конечно. Но мы справились. Семья — это сила! Я Пашеньке говорила: не экономь на фундаменте, фундамент — это основа. Вот, послушал мать, видите, как стоит? На века!
Катя крутилась как белка: подливала, угощала, смеялась. Она ждала. Нужно было дождаться момента, когда градус общего благодушия достигнет пика, но люди ещё будут в состоянии воспринимать информацию.
Час Икс настал, когда вынесли вторую партию шашлыка. Все уже сидели за длинным столом на веранде, раскрасневшиеся, довольные жизнью. Дмитрий Сергеевич травил байки про рыбалку. Изольда Ивановна, разомлев от вина и внимания, сидела во главе стола (сама села, никто не предлагал) и благосклонно кивала.
Катя встала. Она взяла шампур — длинный, острый, сверкающий на солнце. Постучала им по бокалу. Звон получился резкий, требующий тишины.
— Друзья! — звонко сказала она. Голос у неё был поставлен отлично — годы презентаций не прошли даром. — Минуточку внимания! Я хочу сказать тост.
Разговоры стихли. Паша улыбался, ожидая похвалы. Изольда Ивановна поправила прическу, готовясь принимать благодарности за воспитание сына.
— Мы сегодня собрались здесь, чтобы отметить завершение огромного этапа, — начала Катя, обводя всех взглядом. — Пять лет. Пять лет мы с Пашей строили этот дом. Мы во многом себе отказывали. Я вложила сюда все свои премии, Паша вложил свою душу и руки... Мы мечтали, как будем здесь жить, растить детей, стареть...
Гости умилённо заулыбались. Кто-то шмыгнул носом.
— Но! — Катя сделала паузу. Театральную, долгую. — Самое главное качество моего мужа — это его невероятная, просто фантастическая щедрость. И сыновняя любовь. Вы знаете, я даже завидую такой любви.
Она повернулась к Паше. Улыбка на его лице начала медленно сползать, сменяясь недоумением.
— Представляете, друзья, — продолжила Катя, повысив голос, — Паша решил сделать своей маме, Изольде Ивановне, царский подарок. Прямо вот сюрприз! Он решил не оформлять дом на нас с ним. Нет! Он решил полностью, на сто процентов, оформить этот дом на маму!
Тишина стала не просто мертвой — она стала вакуумной.
— Да-да! — радостно, с надрывом продолжила Катя, не давая никому опомниться. — Представляете? У Изольды Ивановны есть прекрасная трёшка в центре, дача в Ильинке, но Паша решил: маме нужно ещё! А то, что я вложила сюда два миллиона и три года жизни, и теперь остаюсь, по сути, на птичьих правах в чужом доме — это мелочи! Главное ведь — мамино спокойствие, правда, Изольда Ивановна?
Катя перевела взгляд на свекровь. Та сидела, открыв рот, и шла красными пятнами — от декольте до корней пергидрольных волос.
— Так давайте выпьем за моего мужа Павла! — Катя подняла бокал. — За человека, который ради мамы готов пустить жену по миру!
Она залпом выпила вино и с грохотом поставила бокал на стол.
Секунд десять никто не двигался. Потом Дмитрий Сергеевич, начальник Паши, медленно поставил свой бокал, не отпив ни капли. Он посмотрел на Пашу тяжёлым, свинцовым взглядом.
— Павел, — пророкотал он басом, в котором уже не было веселья. — Это что, правда, что ли? Ты серьёзно? Дом, который вы строили... на маму? А Катерина как же?
Паша вжался в стул. Он чувствовал на себе взгляды. Взгляды друзей, в которых читалось: «Ну ты и каблук». Взгляды соседей, полных осуждения. Взгляды жён друзей, полных ужаса и солидарности с Катей.
— Э... ну... — проблеял Паша. — Да это... мы ещё не решили... это просто...
— Как не решили? — громко удивилась Катя. — Паш, ну ты чего скромничаешь? Ты же сам сказал: во вторник в МФЦ! Мама уже и документы собрала. Изольда Ивановна, подтвердите! Вы же так радовались вчера, что огурцы будете сажать в своем огороде.
Изольда Ивановна попыталась что-то сказать, но из горла вырвался только сдавленный писк. Она поняла: это ловушка. Публичная казнь. Если она сейчас скажет «да», она будет выглядеть монстром, обобравшим молодую семью. Жадной старухой. А ей так хотелось выглядеть благородной!
Сосед-полковник кашлянул:
— М-да... Не по-людски как-то, Паша. Жена-то, я смотрю, и плитку выбирала, и вкладывалась. А ты её — за борт? Не офицерский поступок. Гнильцой попахивает.
Кто-то из парней на дальнем конце стола хмыкнул:
— Да уж, Пашок. Кидалово какое-то. Я бы своей такое предложил — она б меня утюгом приласкала.
Паша покраснел так, что, казалось, у него сейчас загорятся уши. Он не был злодеем. Он был просто ведомым. Но сейчас социальное давление прессовало его сильнее, чем мамин авторитет. Потерять лицо перед мужиками? Перед шефом? Прослыть маменькиным сынком и кидалой?
Он вскочил. Стул с грохотом упал назад.
— Да вы чего?! — закричал он, неестественно громко смеясь. — Вы чего, шуток не понимаете? Катька! Ну ты даешь! Разыграла!
Он обвел стол безумным взглядом, ища поддержки.
— Это же шутка! Мы с Катькой поспорили, поведётесь вы или нет! Да? Кать?
Он умоляюще посмотрел на жену. В его глазах читалось: «Спаси меня, я идиот, я всё понял».
Катя выдержала паузу. Она наслаждалась моментом. Она держала его на крючке, как крупную рыбу.
— Шутка? — переспросила она невинно. — То есть... мы оформляем дом пополам? Как и планировали пять лет назад? Равноправно?
— Конечно! — заорал Паша. — Естественно пополам! Пятьдесят на пятьдесят! Документы уже готовы, я просто... хотел сюрприз сделать, попугать немного! Ха-ха! Мам, скажи им! Это же мы с тобой придумали, чтоб Катьку разыграть!
Он предал мать мгновенно, не задумываясь. Изольда Ивановна застыла. Это был удар в спину. Её предали. Её выставили участницей идиотского розыгрыша. Но возразить она не могла — иначе пришлось бы признать, что она действительно хотела отжать дом.
— Д-да... — выдавила она, кривя губы в подобии улыбки. — Шутка. Юмор у нас такой... семейный.
— Фу-у-ух! — выдохнул Дмитрий Сергеевич и снова взялся за бокал. — Ну, Пашка, дурак ты. И шутки у тебя дурацкие. Я уж грешным делом подумал... Ну, слава богу. За равноправие! За семью!
— За семью! — подхватили гости, чокаясь. Напряжение спало, но осадочек остался. Все всё поняли.
Вечер продолжился, но атмосфера изменилась. Изольда Ивановна посидела ещё минут пятнадцать, жалуясь на мигрень и магнитные бури, а потом демонстративно ушла. Не в дом — там было слишком шумно — а в баню. Заперлась в предбаннике и сидела там, обиженная на весь белый свет.
Катя доедала шашлык, чувствуя вкус победы. Он был слаще, чем самый дорогой десерт. Она поймала взгляд Паши. Тот смотрел на неё с опаской, но и с новым, непривычным уважением. Он понял, что у этой кошки есть когти, и гладить её против шерсти — опасно для жизни.