Галина аккуратно сняла шумовкой пенку с куриного бульона. Жирную, плотную, желтоватую массу она стряхнула в раковину, и ложка звякнула о край мойки слишком громко для душной кухни.
У холодильника, картинно держась за поясницу, кряхтел и охал Вова. Он переминался с ноги на ногу, изображая мученика, но получалось у него откровенно плохо. Галина прожила с ним двадцать лет и знала наверняка: когда у мужа действительно прихватывало спину, он лежал пластом и требовал уколы, а не топтался у порога.
— Галь, ну сил нет, выкручивает всего, будто катком переехали, — заныл муж, косясь на темнеющее окно. — Продуло на объекте, точно говорю, мне бы прогреться сейчас, косточки распарить.
Он ждал её разрешения, переминаясь с ноги на ногу, как нашкодивший школьник. Всегда ждал, чтобы потом, в случае чего, с чистой совестью сказать: «Ты же сама меня отпустила, я не хотел».
Галина молча кивнула на плиту, где в огромной эмалированной кастрюле булькала домашняя курица. Навар получался такой густой и золотистый, что ложка в нем могла бы стоять.
— Иди уже, чего там, — бросила она сухо, не оборачиваясь к нему лицом. — Лечись, раз припекло.
Вова выпрямился мгновенно, исцеление произошло чудесным образом за долю секунды. Он схватил с полки термос, в котором, как знала Галина, плескался вовсе не травяной сбор, а коньяк с лимоном.
— Я там веничек дубовый запарил, часика полтора посижу, пропотею, — пробормотал он уже в дверях, пряча глаза. — Ты не ходи, там жара будет адская, тебе с твоим давлением нельзя.
Дверь хлопнула, впуская в кухню струю холодного воздуха. Галина осталась одна и убавила огонь до минимума, глядя, как лениво перекатывается тяжелая жидкость. Запах вареной курятины, обычно уютный и сытный, сегодня почему-то вызывал глухую тошноту.
Она подошла к окну и увидела, как в синих сумерках от бани валит густой дым. И тут скрипнула калитка между их участком и соседским, заставив Галину замереть и задержать дыхание.
От соседей, короткими перебежками, словно воровка, к их бане пробиралась Ленка. В коротком, совершенно не по погоде махровом халатике и шлепанцах на босу ногу она хихикнула, оглянулась на темные окна дома и шмыгнула в предбанник.
Дверь за ней закрылась, отрезая путь к отступлению. Галина не почувствовала ни укола ревности, ни желания разрыдаться, ни истерики. Была только тяжелая, тупая усталость и злость, холодная, как осенняя земля.
Не за измену, а за то, что её держат за круглую дуру в собственном доме.
Вова думал, что она слепая, а Ленка, которая еще вчера просила соль, сейчас бежала к её мужу в одном халате. Галина перевела взгляд на плиту, где под крышкой томилось пять литров крутого кипятка с жиром.
План сложился в голове мгновенно, простой и грубый, как удар молотком. Она выключила газ, обмотала ручки кастрюли толстым вафельным полотенцем и попробовала вес.
Было очень тяжело, руки напряглись, но Галина, привыкшая таскать сумки с рынка, даже не дрогнула. В карман фартука она сунула телефон и сказала в пустоту кухни:
— Ну, пойдем, проведаем больного.
На улице было зябко, сырой воздух лип к горячему лицу. Галина шла медленно, широко расставляя ноги, чтобы не расплескать содержимое и не ошпарить себя раньше времени. Жирный бульон тяжело колыхался внутри, ударяясь о стенки, и эти глухие удары отдавались в плечах.
У бани было тихо, только гудела труба да из маленького окошка пробивался тусклый, уютный свет. Галина поставила ношу на крыльцо, чтобы перевести дух, и поправила сползающее полотенце.
Она потянула дверь предбанника, и та, конечно же, оказалась не заперта. Вова был настолько уверен в своей безнаказанности и в том, что жена будет смирно сидеть у телевизора, что даже не щелкнул шпингалетом.
В нос ударил резкий, свежий запах дорогого эвкалипта, а не привычной прелой листвы. Галина скривилась, вспомнив, как муж экономил на всем для дома, но здесь расщедрился на настоящий эфир.
Этот запах был хуже и гаже, чем вид чужого белья в кармане мужа.
Это был запах уважения, которого у него не было к ней, но которое он купил для соседки. Из-за двери парилки донеслось довольное хихиканье и шлепки.
— Ой, Вовчик, ну ты тигр, поддай еще жару! — визгливый голос Ленки прорезал влажный воздух. — У меня аж мурашки по коже!
— Сейчас, кисуля, сейчас мы тебя распарим, — голос мужа был низким, масляным и самодовольным. — Сейчас чайку попьем, и я тебе спинку помну, у меня руки золотые, сама знаешь.
Галина почувствовала, как внутри неё поднимается ледяная волна решимости. «Золотые руки» полгода не могли прибить полку в прихожей и открыть банку с огурцами. Она достала телефон, включила камеру и увидела, как на экране замигала красная точка записи.
Галина снова взялась за ручки кастрюли, горячий металл через ткань обжег ладони, но она не поморщилась. Боль отрезвляла её и давала полное моральное право на то, что сейчас произойдет.
Она сделала глубокий вдох, наполняя легкие проклятым эвкалиптом, и прошептала:
— Массажист, значит.
Галина ударила ногой в дверь парилки, и та распахнулась с грохотом, ударившись о деревянную стену. Клубы пара рванули наружу, но Галина шагнула внутрь, разрывая туман своим телом и наставленным телефоном.
Картина была достойна кисти художника: на верхней полке сидел красный, распаренный Вова с дурацкой улыбкой, которая медленно сползала с его лица. Он рефлекторно прикрылся жестяной шайкой, а рядом визжала Ленка, пытаясь натянуть на себя мокрое полотенце.
— Галя?! — сипло выдохнул муж, вытаращив глаза. — Ты чего... Ты чего тут?!
Галина не опустила телефон, держа их в кадре крупным планом. Её голос звенел, перекрывая шум печи и панические вскрики любовницы.
— Улыбнитесь, голубки, снимаю кино для Ленкиного мужа! Пусть весь поселок посмотрит, как ты соседкам спину лечишь!
— Галя, убери камеру, ты дура, что ли?! — взвизгнула Ленка, закрывая лицо руками. — Убери сейчас же!
— Вова, скажи что-нибудь зрителям! — потребовала Галина, делая шаг вперед с тяжелой кастрюлей. — Расскажи про сквозняк и про то, как у тебя кости ломит!
Вова начал сползать с полки, выставляя вперед трясущуюся руку.
— Галюнь, подожди, ты не так поняла... Мы просто соседи... Поговорить зашли... Убери телефон, давай дома поговорим...
«Дома поговорим» — эта фраза стала последней каплей.
Дома больше не было, были только эти лживые рожи и эвкалиптовый туман. Галина опустила телефон, не выключая запись, и посмотрела на раскаленную каменку. Камни светились темно-вишневым цветом, исходя сухим, яростным жаром — Вова любил погорячее.
Муж проследил за её взглядом, его глаза расширились от ужаса, когда он понял.
— Галя, не надо! — заорал он, срываясь на фальцет. — Ты что творишь?!
— Вова, ты же просил поддать?! — крикнула Галина, и в её голосе прозвучало страшное веселье. — Тебе же мало было жару?!
Она замахнулась, чувствуя, как тяжесть кастрюли тянет руки вниз.
— Получай лечебную ингаляцию!
Тяжелая, дымящаяся масса жирного бульона выплеснулась единым потоком прямо в раскаленное жерло каменки. Пять литров густой жидкости с луком и специями встретились с раскаленными камнями.
Раздался звук, похожий на взрыв, и оглушительное шипение перекрыло визг Ленки. Жир мгновенно испарился, превращаясь в едкий, плотный чад, который рванул к потолку.
Это был не пар, а удушливая дымовая завеса с запахом горелой кожи и пережаренного лука. Видимость исчезла за долю секунды, и Вова где-то в тумане закричал, закрывая глаза руками.
Галина стояла в дверях, глядя, как серое облако стремительно накрывает их с головой...