Шерлок Холмс (книжный и киношный сыщик) говорил, что больше всего загадок таит, на первый взгляд, самое незамысловатое преступление. В юриспруденции тоже порой могут обрести внезапный оборот дела, в которых, казалось бы, всё на поверхности. Вроде бы глупейший, несостоятельный иск, но вдруг что-то в нём открывается. И тогда исход спора зависит в том числе не просто от готовности к любым неожиданностям, но от умения их предвидеть. Делать так, чтобы для вас они неожиданностями не были.
«Вечно плещет море бед…»
Сначала он просто пришёл ко мне на консультацию. И весьма эмоционально поведал о том, как, едва вступив в наследство за покойной женой, обнаружил в почтовом ящике конверт с исковым заявлением. Иск подали люди, которых он сам в лицо не видел. Они его тоже. Неприятность прилетела, откуда он и подумать не мог. Взволнован он был очень сильно.
Иск подали незнакомые моему доверителю люди. А вот его покойная жена, кажется, их знала. И точно их знал её отец, упокоившийся чуть раньше. А пока был жив, работал художником. И ещё в советское время ему для профессиональных занятий выделили мастерскую практически в центре Москвы. На момент своей смерти он владел ею примерно треть века. Всё было в порядке, и, как говорится, ничто не предвещало.
Вот только располагалась эта мастерская в многоквартирном доме. И дальше получилось почти как у Пушкина в «Евгении Онегине»: «В углу своем надулся, увидя в этом страшный вред, его расчетливый сосед». Даже несколько соседей. Художника они не трогали, дали ему благополучно умереть. А вот за его дочь взялись, едва она управилась с похоронами. Цитируя теперь шекспировский «Гамлет» (в переводе Бориса Пастернака): «Нет месяца! И целы башмаки, в которых гроб отца сопровождала…»
Так получилось, что своего родителя она пережила ненамного. Не исключено, что прилетевший иск стал последней каплей в этой чаше бед. Расхлебывать её отныне предстояло овдовевшему супругу. Который теперь сидел передо мной и тряс тем самым исковым заявлением (цитирую) «об истребовании помещения мастерской из незаконного владения и признании права общей долевой собственности». Формально требования были предъявлены к супруге, но ясно, что в порядке правопреемства ответчиком становился он как единственный её наследник.
Дело – труба
Мне показалось, я его успокоил. С консультации он ушёл вполне довольный. И это было оправданно. Потому что проблема, с моей точки зрения, выеденного яйца не стоила. Я так считал изначально и считаю до сих пор после победы в этом деле. Хотя понимаю, что даже здесь могло произойти всякое. Те самые неожиданности, которые в кульминационный момент, по счастью, не поставили меня в тупик.
Я не случайно упомянул про многоквартирный дом. Он очень старый, и сталинской постройкой его нельзя считать лишь потому, что возведён был в 1953 году, как раз в год смерти вождя. Мастерская, внезапно доставшаяся моему доверителю, долгое время числилась обычной квартирой. Но в первой половине восьмидесятых годов вдруг утратила статус жилого помещения, стала нежилым и в качестве творческой мастерской решением столичных властей была передана нашему художнику. Он творил в ней более тридцати лет, пока уже в двадцатые годы нынешнего века не скончался после действительно долгой и на зависть плодотворной жизни. К тому скорбному дню помещение уже лет семьдесят предназначалось для самостоятельного использования. А раз так – общим имуществом его никак нельзя признать.
Правда, через мастерскую (бывшую квартиру) проходили трубы. И изначально (пока не случился сюрприз) позиция истцов строилась именно вокруг этих труб. По ним в квартиры распространялись тепло и вода. В иске совершенно правильно подчёркивалось, что такие трубы относятся к общему имуществу. Но вообще-то элементы общего имущества присутствуют в любой квартире. По такой логике, все квартиры должны считаться общим имуществом. Поэтому ключевой критерий иной – предназначалось ли помещение на день приватизации в доме первой квартиры для обслуживания дома в целом (иных помещений в доме), либо для самостоятельного использования. Именно на день приватизации первой квартиры, поскольку как раз в тот момент в многоквартирном доме появляются иные собственники, помимо государства и, соответственно, возникает общее имущество (Постановление Президиума ВАС РФ от 2 марта 2010 г. N 13391/09, Определения Верховного Суда РФ от 26 января 2016 г. N 5-КГ15-207, от 18 сентября 2017 г. N 305-ЭС17-121 и др.).
В доме приватизация началась в начале девяностых. Мастерская не только в тот период, но также задолго до и сильно после использовалась точно не для обслуживания других помещений. Вроде бы сомневаться в самостоятельном её назначении не приходилось. Говоря словами персонажа фильма «Тот самый Мюнхгаузен», «это не просто факт, это гораздо больше, чем факт: так оно и было на самом деле».
Разыгралась д(р)ама
В общем, исковое заявление выглядело не просто малоперспективным, но и попросту глупым. Это мне было очевидно с первого взгляда, и эту мысль до своего доверителя я действительно донёс. Он попросил меня представлять его интересы в суде. Но через несколько дней просьбу отменил.
– Я нашёл юриста дешевле, – радостно сообщил он по телефону. – Она для меня уже возражения на иск написала.
…Я его и впрямь успокоил на консультации. Очень хорошо успокоил. Теперь он был уверен в успехе, поэтому выбирал исходя из стоимости. Решать ему. У меня клиентов много, работы всегда хватает. Если читали мои предыдущие заметки, делом на четыре с половиной миллиона евро, которое я выиграл в кассации, я занимался как раз тогда. Я пожелал доверителю удачи и, повесив трубку, о его деле почти забыл.
Звонок с того же номера раздался в моём смартфоне примерно месяц спустя. Я не сразу сообразил, кто мне звонит.
– Она на меня наорала прямо в судебном заседании! – доверитель сам едва сдерживал крик. – Представляете, я ей плачу деньги, а она на меня ещё и орёт!
На следующий день мы с ним встретились, и я узнал об этом крике побольше, как и том, что ему предшествовало. Состоялось предварительное заседание. На нём к делу приобщили документы БТИ. Ходатайство о них заранее подали истцы. А суд заблаговременно сделал запрос.
И вот тут-то и разыгралась драма (или разыгралась дама, как правильнее?).
– Там могла быть перепланировка! – внезапно разволновалась найденная моим доверителем юристка. – Наверняка незаконная! А вы мне ничего не сказали.
Я не знаю, как происходило в реальности. Но если так, как изложил доверитель, то странную он отыскал помощницу. За скобками оставлю истерику в зале заседания, которую не могли не заметить ни другая сторона, ни судья. Очень существенная уступка. Не надо было её допускать. Но и без неё идиотизма в таком поведении достаточно. Во-первых, перепланировка могла быть, а могла и не быть. Юристка не выяснила доподлинно, но, пардон, нюни уже на всякий случай распустила. Во-вторых, причём здесь её клиент? Если кто-то и осуществил перепланировку, то явно не он. Порог помещения он впервые переступил незадолго до заседания. По той же причине мог и не знать о ней (если вообще тут имелся «предмет знания»).
Наконец, в-третьих. Да, могла быть перепланировка. Если не была согласована, то самовольная. Суд, если откажет в её легализации, может обязать привести помещение в прежнее состояние. Всё это очень возможно, крайне неприятно и даже весьма накладно. Вот только самовольная перепланировка не является основанием истребования помещения в пользу других собственников. Иные последствия предусмотрены законом. И чего она так перепугалась?
Меньше не имело смысла
Мы продолжили разговор. Теперь он шёл в более конструктивном ключе.
– По телефону вы упоминали, что она вам написала возражения на иск, – напомнил ему я. – Подали их? И, кстати, где они?
Возражения он принёс с собой. Я впервые их увидел. Просмотрев по диагонали, сказал в точности, как Остап Бендер: «Мизерное исполнение!»
Мизер был во всём. Текст она уместила в три страницы весьма крупным шрифтом. Причём почти вся первая страница – шапка с наименованием суда, номером дела, перечислением участников дела с их контактами. То есть полезный текст всего на двух листочках. Или бесполезный. На двух листочках подробное изложение оснований иска (они и в исковом заявлении неплохо изложены, непонятно, зачем надо было оттуда переписывать), далее вкратце история этого помещения (до середины восьмидесятых годов квартира, дальше – мастерская) и, наконец, просьба применить срок давности в качестве единственной внятной причины для отказа в иске. Вот и всё. Аргументацией она себя не утруждала.
Помните анекдот про эстонца, построившего себе дом?
– А сколько в нём комнат? – спрашивают его.
– Понимаешь, одна, – отвечает эстонец.
– А почему одна?
– Понимаешь, меньше не имело смысла.
Кажется, она тоже решила, что меньше двух листочков не имеет смысла писать. Не тот случай, когда краткость – сестра таланта.
Не давностью единой…
Применить срок давности она, конечно, попросила правильно. Я и сам эту просьбу изложил теперь уже в своих возражениях. Вот только срок давности в конкретном деле – вещь не вполне очевидная. Несмотря на то, что мастерской художник, тесть ответчика, владел уже много даже не лет, а десятилетий.
В 2010 г. совместный Пленум Верховного и Высшего арбитражного судов сформулировал общее правило. Согласно ему, течение срока исковой давности по искам, направленным на оспаривание зарегистрированного права, начинается со дня, когда лицо узнало или должно было узнать о соответствующей записи в ЕГРН (пункт 57 Постановления Пленума Верховного Суда РФ N 10, Пленума ВАС РФ N 22 от 29.04.2010 «О некоторых вопросах, возникающих в судебной практике при разрешении споров, связанных с защитой права собственности и других вещных прав»). И чуть позже судебная коллегия Верховного Суда РФ по гражданским делам прямо распространила правило на иски об истребовании (Определение Верховного Суда РФ от 14 апреля 2015 г. N 33-КГ15-5 и от 24 января 2017 г. N 78-КГ16-66). В нашем деле суд мог руководствоваться именно такой позицией. И тогда истечение срока давности неочевидно.
Художник в этом помещении много десятилетий. Но парадоксально оформил право собственности на неё лишь к двадцатым годам. Ранее мастерская числилась за ним всего лишь в реестре г. Москвы. Регистрация в нём не приравнивается к записи в ЕГРН. А теперь вопрос – когда узнали или должны были узнать истцы об этой записи? Вполне возможно, что трёх лет между этим моментом и подачей иска не прошло. А бремя доказывания здесь именно на ответчике.
Поэтому нельзя надеяться лишь на срок давности. Не давностью единой здесь надо спасаться. Безусловно, о её применении заявляем и приводим доводы о том, что её срок всё же истёк. Но акцент (совершенно упущенный эмоциональной юристкой) на другом: на том, что (см. выше) всегда, и, в первую очередь, на момент приватизации первой квартиры в доме, помещение использовалось как самостоятельное.
И ещё один нюанс я прописал в своих возражениях. Как раз о той самой предвиденной мной, а потому вовсе не неожиданной неожиданности. Мы всё ближе к ней подходим.
«Свидетели – такие же истцы»
Я полагал, что истцы будут ходатайствовать о назначении экспертизы. Она в том числе могла ответить на вопрос о назначении спорного помещения. Но, как выяснилось позже, экспертиза в планы моих оппонентов не входила.
Прямо со старта судебного заседания истцы вместе со своей юристкой, дамой примерно предпенсионного возраста, облепили стол судьи и, тыча в распечатку поэтажного плана, принялись показывать расположения труб. Мол, краны общих труб на этом плане изображены внутри мастерской. А значит, она, по версии той юристки, должна находиться в общем пользовании.
Я слушал в пол-уха. Позиция в этой части у меня была прописана детально. В нужный момент дал свой комментарий суду. В том числе про расположение труб да с кранами в каждой из квартир, не только в мастерской. Спросил истцов, не боятся ли они после выступления их юристки за своё жильё. Вдруг его тоже признают общей собственностью. И будут тогда они жить в доме вместе одной большой коммуналкой. К счастью, несколько не так, как в детстве Высоцкого: «Все жили вровень скромно так, система коридорная, на тридцать восемь комнаток всего одна уборная…»
Юристка тем временем перешла к следующему этапу. Она попросила допросить свидетелей. Пояснила, что, мол, «они расскажут, как квартира стала мастерской». Но это тоже несложно было парировать.
– Уважаемый суд, – сказал я, как только, судья по традиции спросила мнение ответчика, – показания свидетелей в данном случае будут недопустимым доказательством. Нельзя, совершенно невозможно, установить статус помещения просто со слов других людей. Надлежащие доказательства здесь – техническая документация и экспертиза. А свидетели ни при чём.
По лицу судьи понял: кажется, она со мной согласна. Она вновь обратилась к моей оппонентке:
– Что ваши свидетели могут сказать? Они специалисты в вопросе предназначения помещений? Они жили в доме в 1953 году в момент сдачи его в эксплуатацию?
На эти вопросы моя оппонентка отвечала энергично и сумбурно. Логически у неё ничего не выстраивалось, к явному неудовольствию судьи. Здесь опять вмешался я:
– Обращаю внимание: свидетели – жильцы этого дома. Они – такие же, как истцы. При удовлетворении иска не только его заявители, но и те, кто готов сейчас дать показания, получат право общей долевой собственности на помещение. То есть иск заявлен и в интересах свидетелей тоже. Они – заинтересованные лица, их показания заведомо будут необъективны.
Но судья, похоже, решила всё ещё до моего спича.
– В удовлетворении ходатайства отказано, – подытожила она. И добавила, обращаясь не столько к истцам, сколько к их юристке:
– Вы имеете право доказывать свою позицию иными способами.
«Да здравствует сюрприз!»
Мы перешли к рассмотрению по существу. Как положено, сначала выступала юристка истцов. Её речь судью как будто и не интересовала. Слушала она её невнимательно. И вдруг юристка произнесла нечто такое, из-за чего судья полезла в материалы дела. А потом взяла большую синюю книжицу, явно какой-то из кодексов, предполагаю, что жилищный, и принялась энергично что-то в нём искать. Я даже догадывался, что именно.
Моя оппонентка тем временем продолжала говорить, но судья её внезапно остановила:
– Ещё раз, какой пункт Постановления Правительства вы назвали?
– Пункт 2а Постановления Правительства РФ от 13 августа 2006 г. N 491, – моя оппонентка произнесла эти слова с напором. – Здесь сказано, что мастерские входят в состав общего имущества в многоквартирном доме.
Повисла пауза. Тот самый сюрприз, на который я несколько раз уже намекал. Сюрприз для судьи, не для меня.
– Уважаемый суд, могу ли я прокомментировать эту норму? – попросил я.
Но «уважаемый суд» в лице этой судьи вдруг поднялся и объявил «перерыв на десять минут». Судья ушла, и мы остались в зале заседания её ждать.
«У меня с собой было»
В «Семнадцати мгновениях весны» есть момент, когда шеф гестапо Мюллер на несколько часов запирает Штирлица в тюремном подвале и даёт возможность подготовить ответы на очень сложные вопросы. Закадровый голос озвучивает мысли Штирлица: «Во всяком случае, у меня есть тайм-аут. Я должен использовать этот тайм-аут».
Я сначала тоже подумал про тайм-аут. Но тут же сказал себе, что мне, в отличие от Штирлица, пауза и не нужна. Я предвидел этот поворот в сторону Постановления Правительства. Прекрасно знал процитированную моей оппоненткой норму. И с этой целью заранее включил в свои возражения на тот момент весьма свежую правовую позицию Верховного Суда РФ. Поэтому в минуты ожидания мне ближе была цитата из другой советской классики эпохи застоя. Я вспоминал прекрасный монолог Жванецкого, в котором рефреном повторялись слова: «Но у нас с собой было». У меня действительно было с собой (конечно, не то, что у персонажей великого сатирика).
Вернулась она примерно через полчаса. Это совсем не страшно – ждать всего лишь в три раза дольше объявленного. У меня бывали и двух-, и даже трёхчасовые ожидания в ходе подобных «пятиминутных» перерывов.
– Сторона ответчика, слушаем вас, – без всяких предисловий сказала она. И тут же спросила:
– Мастерские отнесены в Постановлении Правительства к общему имуществу. Что вы можете сказать по этому поводу?
– Только то, что написано в наших возражениях на исковое заявление, – я почувствовал, что надо брать ситуацию в свои руки. – Тем же пунктом 2а из Постановления Правительства не только мастерские, но и чердаки отнесены к общему имуществу. Но в Определении от 10 марта 2020 г. N 306-ЭС15-3282 Верховный Суд РФ чётко говорит: одного лишь положения помещений на чердаке недостаточно, чтобы считать их общим имуществом. Всё зависит от того, используют ли их как самостоятельные. Так Верховный Суд РФ разъяснил про чердаки. Точно такое регулирование должно быть и в отношении мастерских.
Я говорил, судья же опять листала дело. Потом спросила:
– Где вы об этом пишите?
Я тут же назвал страницу наших возражений, том и лист дела. У меня действительно всё было подготовлено.
«Всё всем стало ясно теперь…»
Она снова удалилась. На сей раз и вправду не больше, чем на десять минут. Вернувшись, спросила у истцов, будут ли они ходатайствовать об экспертизе. Те категорически отказались. И мне всё стало ясно. Юристка раскрутила истцов на этот глупый иск, чтобы заработать. Но о том, что понадобится экспертиза, их не предупредила. А если бы сказала им об экспертизе (и очень серьёзных расходах на неё) – они могли бы и передумать и не заключать с ней договор. И тогда никакого заработка. Потому вела дело так, чтобы не спугнуть. И мало её заботил его исход. Как известно из песни Высоцкого, профессионалам «платят деньжищи, огромные тыщи даже за проигрыш и за ничью». Этой правда вряд ли много заплатили.
Мне всё стало понятно. Судье – тоже. Она, привычно пробубнив под нос перечень доказательств по делу, удалилась выносить решение. И здесь всё стало ясно ещё и истцам. К моменту возвращения судьи из совещательной комнаты (ожидаемая резолюция: «в иске отказать») их в зале суда уже никого не осталось. Они поняли, что проиграли.
Последним осознал случившееся мой доверитель. Он был на нервах, и его трясло долго даже после выхода из зала. Что-то бормотал про апелляцию (которой, конечно же, не последовало). Дело я для него выиграл, но с его успокоением на сей раз не справился. Но это всё же лучше, чем наоборот.