Давным-давно, когда по лесам ещё бродили лешие, а в чистом поле ветер пел о воле казачьей, сошлись два берега одной большой реки. Тёмные тучи нависли тогда над землёй: с одной стороны теснили гордые паны польские, с другой — грозила саблей степь знойная, турецкая. И взмолился народ, задыхаясь в дыму пожарищ, и пошёл гетман Богдан на поклон к царю московскому.
В лето от сотворения мира семь тысяч сто шестьдесят второе, в зимний холодный день, в граде Переяславе свершилось дело великое. Сошлись братья, обнялись, присягу дали стоять друг за друга до скончания века. Только не знала ещё земля, что за этим миром следом идёт тень чёрная — Руина горькая. Что станут воеводы да гетманы в разные стороны тянуть, и польётся кровь там, где только что колос золотился.
************
Средь тех грозных лет, в тихом краю, где дубы в три обхвата стоят на страже, родился в простой хате малый ребёнок. Не в палатах каменных, а на соломе свежей явился он в этот мир, когда в небе горела звезда ясная.
Назвали его Лёвой. Имя дали крепкое, чтобы силой наливался, словно дуб молодой. Мать его, женщина статная, баюкала сына и пела песни о вольнице, а отец, старый воин с седой чуприной, вкладывал в руку младенца рукоять ножа деревянного.
Рос Лёва не по дням, а по часам. Едва на ноги встал — уже за гусями бегал, а как вошёл в пору отрочества, так сверстники в округе стали его побаиваться, но и уважали за нрав добрый да честный. Кожа у него была смуглая от солнца, волос тёмный, как вороново крыло, а глаза синие, точно озёра лесные.
Всё в нём было ладно: и плечи широкие, и походка лёгкая. Но была у Лёвы одна тайна. Чуял он нутром, когда беда за лесом прячется, слышал, о чём шепчут травы по утру. Знал он, что не просто так судьба его в это смутное время на свет вывела.
****************
Солнце едва выкатилось из-за края леса, окрасив росы в алый цвет, а Лёва уже был в поле. Тяжкое то было время: кормилец-конь, что долгие годы верой и правдой служил семье, пал в одночасье. Либо мор его свалил, либо сглазил кто, только осталась пашня непаханой.
Обвязал Лёва плечи верёвками крепкими, впрягся в тяжёлую соху вместо зверя и потянул. Пот катился по лицу градом, рубаха на спине взмокла, а жилы на шее вздулись, точно верёвки. Каждый шаг давался с трудом, но парень шёл, вгрызаясь сталью в чёрную землю. Знал он, что если сейчас не посеют, то к зиме и крошки хлеба в доме не будет.
Вдруг слышит — топот копыт со стороны бора. Выехал на дорогу князь на статном скакуне, а за ним свита малая, доспехами на солнце искрит. Остановился знатный гость, глядит диковинную картину: пашет детина сам, за коня работая.
Отец Лёвы, старый Панкрат, вышел к дороге, шапку снял, поклонится низко готовился. Лицо у старика было серым от кручины.
— Плохи дела наши, сынок, — прохрипел отец, когда князь проехал мимо к речке на водопой. — Мать твоя совсем с лица спала, лежит в жару, бредит. А сестру твою, Любаву, сосед наш, зажиточник злой, к себе в хату увёл. В долг мы у него брали, когда хлеб вымок, вот он и заставил её пойти за сына своего, дурачка лесного. Плачет девка, а поделать ничего не можем — закон его, и сила его.
Сжал Лёва кулаки так, что дерево затрещало. Взглянул он на свои руки, землёй въевшиеся въевшиеся, а потом на князя, что у воды стоял.
— Пойду я, сынушка, к нему, — сказал Панкрат, поправляя старый пояс. — Попрошусь в дружину, может, хоть на лекарства матери заработаю или сестру выкуплю. Вспомню, как саблей махать…
Лёва выпрямился во весь рост, скинул с плеч упряжь и подошёл к отцу. Был он на голову выше старика и в плечах вдвое шире.
— Куда тебе, батя, — голос Лёвы прозвучал твёрдо. — Старый ты уже для сечи, рука дрогнет. Дома оставайся, за матерью приглядывай. Я сам пойду. Коль примет князь, так и долги отдадим, и Любаву из неволи вызволим. А коли нет — значит, не в силе бог, а в правде. Её искать стану!
Подошёл молодец к ручью, ополоснул лицо студёной водой, обтёрся подолом рубахи и направился прямо к княжескому коню.
*********************
Князь осадил коня, прищурился, оглядывая молодца с ног до головы. Видит — стоит перед ним не просто мужик, а глыба тёсаная. Улыбнулся знатный гость в усы, да только в глазах холод блеснул.
— Куда тебе в дружину, парень? — голос князя был твёрд, как сталь. — У нас сеча не пашня. С запада ляхи идут, гонором полны, саблями острыми машут. С юга басурман лезет, орда злая, огнём дышит. Там не соху тянуть надо, а жизнь свою класть за землю нашу. Не страшно ли тебе, пахарь, за спины людские вставать, за чужую жизнь умирать?
Дружинники, что за князем стояли, в бороды засмеялись. Один, самый справный, гаркнул:
— У него в кулаке только ком земли поместится, а меч его отринет!
Лёва и бровью не повёл. Поправил он пояс кожаный, шагнул вперёд, да так, что земля под сапогом чуть не дрогнула. Посмотрел он князю прямо в очи и молвил:
— Страх — он для того, кто правды не знает. А я за свой дом и за сестру иду. Сила моя не в слове, а в руках пахотных.
Не успел князь и слова вымолвить, как Лёва подошёл к его коню вороному. Схватил он зверя под брюхо, упёрся ногами в дёрн и, выдохнув коротко, поднял коня вместе с седлом и самим князем над землёй. Конь только ушами повёл от дива такого, а князь за луку седла ухватился, чтобы не пасть.
Дружинники разом притихли. Смех как ветром сдуло. Стоят, рты открыли, глядят, как молодец коня держит, словно ягнёнка малого. Подержал Лёва их так малое время, да и опустил бережно на траву.
— Богатырь! — выдохнул старый воевода, что за спиной князя стоял. — Гляди, княже, вот он — щит наш живой. Такого под Переяславом в сече никакой лях не свалит!
Князь поправил шапку, спрыгнул на земь и подошёл к Лёве вплотную. Положил он руку тяжёлую на плечо молодца.
— Вижу, не соврал ты. Сила в тебе великая, да и дух спокоен. Нужен мне такой человек. Собирайся, Лёва. Дам тебе коня, дам бронь железную. Но помни: меч — это не соха, он крови просит.
***************
Бросил оратай плуг во сыру землю,
Зову Даждьбога в поле не внемля.
Не жито сеять — а ворога жать,
Вышла за князя великая рать!
Скинул сермягу — надел воронь-сталь,
Взглядом пронзил чужеземную даль.
Где шли басурманы — там пепел да гарь,
Встань за заставу, земли государь!
Перуновым громом по шлемам врага,
Чтоб не топтала ляшская нога
Святую соху, родовые луга...
Меч освяти, Сварожья дуга!
******************
Тяжело вздохнул Лёва, услышав слова княжеские. Поведал он честно о беде своей, о сестре Любаве, что томится в неволе у жадного соседа, да только князь лицом стал строг, точно из камня высечен.
— Закон есть закон, молодец, — отрезал князь, поправляя на плече плащ, подбитый мехом. — Коль пошла под венец, пускай и не по своей воле, теперь она мужняя жена. Мужу её и решать, как с ней быть, да в какой свет выводить. Не гоже мне, воеводе, в чужие семьи без повода лезть, суды чинить.
Лёва хотел было возразить, вскинулась в нём кровь горячая, но князь поднял руку, прерывая его на полуслове.
— Погоди горячиться. Послужи мне верой и правдой, покажи в деле, что ты не просто силой велик, но и сердцем твёрд. Вот как докажешь, что слово твоё вернее закона писаного, тогда и о сестре твоей потолкуем. А пока — становись в строй. Хватит разговоры разговаривать, засиделись мы. Выходим к крепости, путь неблизкий.
Делать нечего. Подошёл Лёва к отцу, обнял его крепко на прощание. Старик только перекрестил сына дрожащей рукой да сунул ему в ладонь узелок с родной землёй.
— Береги себя, сынок. За мать не беспокойся, дров я наколю, авось и она на ноги встанет, как за тебя молиться начнёт.
Вскочил Лёва на коня, которого ему конюх княжеский подвёл. Конь был под стать хозяину — мощный, с диким огнём в глазах. Приноровился молодец к седлу, подтянул поводья и пристроился в хвост отряда.
Дружина тронулась. Пыль взметнулась над дорогой, закрывая родную хату, пашню, где ещё утром Лёва соху тянул, и лес, за которым плакала в неволе сестра. Впереди ждала крепость, старые стены и запах грядущей сечи, где каждый вздох мог стать последним.
************************
За высоким забором, точно птица в тесной клетке, томилась Любава.
Красоты она была необычайной, такой, что в деревне кликали её «золотой рыбкой». Волосы густые, цвета спелой пшеницы, падали на плечи тяжёлой волной, а лицо, бледное да нежное, светилось даже в сумерках. Но ныне это золото тускнело. Глаза её, прежде ясные, теперь всегда были на мокром месте, подёрнутые дымкой кручины.
Муж её, Семён, был сыном местного кулака, человеком пустым и никчёмным. На лицо он был сер, как мышь подпольная, а телом — вял да хлипок. Словно сухая ветка, что на ветру дрожит, не было в нём ни силы мужской, ни огня во взоре. Говорили в народе, что природа на нём отдохнула: голос у него был тонкий, писклявый, а нрав — злой от собственного бессилия.
В их опочивальне не было радости. Сколько бы ни билась Любава, сколько бы ни ждала доброго слова, Семён только злобился. Был он к делу семейному совсем не способен, немощен духом и плотью. Посох его, как говорили знахарки в деревне, давно высох и силы не имел. Оттого и злился он на красавицу-жену, попрекал её каждым куском хлеба, а старый свёкор только подливал масла в огонь, требуя внуков, которых Семён дать не мог.
— Что сидишь, очи вытаращила? — шипел Семён, проходя мимо неё в горнице. — Думаешь, брат твой из дружины вернётся да спасёт? Не бывать тому. Ты теперь моя, под моим замком, под моей волей.
Любава только ниже голову опускала. Она чувствовала, как жизнь её уходит в землю, словно вода в песок. Муж её, зная свою слабость, старался унизить её побольнее, чтобы самому себе казаться выше. Часто он запирал её в чулане тёмном, где пахло плесенью и старой кожей, и оставлял там на всю ночь, слушая, как она тихо молится в темноте.
Её белое тело, созданное для любви и материнства, увядало без ласки, а сердце каменело от несправедливости. Она знала, что за оградой её дома люди шепчутся, жалеют её, но закон стоял на стороне тех, у кого мошна была толще. Одно лишь грело её душу — вера.
*********************
В княжеских палатах, когда за окнами сгустилась сизая мгла, Лёву определили на постой в подклеть — помещение глубокое, сырое, где холод пробирал до самых костей. Но молодец не роптал. Он дождался, когда шаги стражи стихли в переходе, достал из-за пазухи узелок с родной землёй и выложил на старый пень маленький лик, вырезанный из дуба.
Затеплил Лёва огарок свечи и встал на колени, но не пред иконой в ризах золочёных, а пред силой древней. В те поры на земле русской вера старая, дедовская, ещё крепко за корни держалась, хоть и теснили её новые законы.
— Род-батюшка, всего сущего начало, — зашептал Лёва, и голос его гулко отозвался от каменных стен. — Ты, что в каждом колосе живёшь, в каждом вздохе ветра и в капле дождя. Укрепи руку мою, дай сердцу не остыть, за сестру и за правду постоять. Не оставь чадо своё в час лихой.
В этот миг дверь скрипнула, и в тесную камору вошёл сам князь. Остановился он на пороге, глядит на лик деревянный, на Лёву, что челом в землю бьёт. Лицо князя омрачилось.
— Что же ты, молодец, творишь? — тихо, но веско промолвил он. — В Переяславе присягу давали, крест целовали, на бога единого уповали. Не гоже воину дружины моей к чурам лесным взывать. Бог на небе один, он и судья нам, и заступник. А то, что ты чтишь, — тени прошлого, суета и соблазн. Покайся, сходи к причастию, как в поход двинемся.
Лёва медленно поднялся, убрал дубовый лик в ладонь и посмотрел князю прямо в очи.
— Прости, княже, — молвил он спокойно. — Твой бог — в церквях да в книгах писаных, он высоко, за облаками. А мой Бог — здесь, в этой горсти земли, в шёпоте дубравы, в силе, что мне руки наливает. Как деды мои жили, так и я живу. Не по злобе я это, а по совести. Разве станет земля меньше родить, коль я Рода-батюшку помяну? Разве сабля моя затупится, если я у предков благословения попрошу?
Князь вздохнул, потёр лоб. Видел он, что парень твёрд в своём слове, и спорить тут — только время терять.
— Странный ты человек, Лёва, — сказал князь, отступая к выходу. — Сила в тебе великая, да и душа, вижу, чистая. Только помни: в строю мы все — единый крест. На том и разойдёмся пока. Каждый при своей правде, а поле брани рассудит, чья молитва выше долетит.
С тем и вышел князь, оставив молодца в тишине.
******************
На рассвете, когда туман ещё стлался по низинам, в ворота крепости постучали. Всадник на взмыленном коне, в разорванном кафтане, ввалился во двор, едва переводя дух. Это был гонец из самого Киева, от воеводы стольного. Лицо его было серым от пыли и ужаса, а в глазах застыл холод пережитой грозы.
Князь вышел на крыльцо, кутаясь в тяжёлую шубу, и Лёва, стоявший в карауле, подался вперёд, ловя каждое слово.
— Беда, княже! — прохрипел гонец. — Гетман за днепровскими порогами зашатался. Князь Выговский, что клялся на верность в Переяславе, предал нас. Сманили его ляхи золотом блестящим да посулами вольности шляхетской. Не устояли сердца слабые перед блеском кубков заморских. Теперь дружина его, вчерашние братья наши, бок о бок с ляхами и иноземными наёмниками сеют смерть на земле киевской.
Лёва слушал и не мог взять в толк: как же так? Вчера обнимались, пили из одной чаши, а сегодня — сабля в спину? Рядом с ним стоял Святослав, старый воин с рваным шрамом через всю щёку, что видал ещё походы на османов. Он сплюнул на землю и, видя недоумение парня, заговорил вполголоса, разъясняя суть дела попроще:
— Не дивись, Лёва. В Европе, откуда рыцари те пришлись, порядок свой, лютый. Подкупили они наших панов, волости целые им пообещали, лишь бы те от Киева отвернулись. И началось там сейчас такое, чего и в кошмаре не увидишь. Называют они это «истинной верой», а на деле — геноцид чёрный. Тех, кто по-старому молится, кто двуперстие хранит или по заветам отцов живёт, на кострах жгут. Деревни выкашивают под корень: и стар, и млад — всех в огонь, если под папу римского не пойдут. У нас ведь как принято? Живи, коль совести не теряешь. А там — либо раб, либо мертвец.
Святослав помрачнел, поправляя перевязь меча.
— Киевские-то воеводы не сдюжат одни. Вот и летят гонцы во все концы, просят у московских князей помощи скорой. Коль не придёт рать великая от царя, так и начнётся у нас Руина — война гражданская, где брат на брата пойдёт, а чужеземцы будут только костры раздувать да добро наше в телеги грузить. Ляхи-то спят и видят, как бы нас извести, а на пепелище свои замки поставить.
Лёва почувствовал, как внутри него закипает тяжёлая, праведная ярость. Он вспомнил Любаву, вспомнил отца и пашню. Если эти «учителя» с запада придут в его край, от их жизни не останется даже пепла.
— Значит, нет больше мира? — спросил он, глядя на князя, который уже отдавал приказы седлать коней.
— Мир ныне только сталью добывается, — ответил Святослав. — Собирайся, Лёва. Пойдём мы к Киеву, заслоним собой землю от этой нечисти и от предателей, что за золото душу продали. Теперь ты увидишь, как горит небо, когда правда с кривдой сходится.
Князь тем временем провозгласил перед строем:
— Воины! Поляки идут, за ними полки немецкие, наёмные, кованые в железо. Хотят они веру нашу извести, а нас в холопов превратить. Выходим немедля! Кто со мной — тот за Христа и за землю русскую!
Лёва подошёл к своему коню. Он знал одно: его соха теперь — меч острый, а поле его — вся земля, которую нужно очистить от сорняков, будь они в шлемах рыцарских или в гетманских шапках.
*****************
Застило солнце воронье крыло,
Чёрное пламя на избы легло!
Крест железный — на вдовью постель,
Ляшская сталь — на детей колыбель.
Князья-иуды за пригоршню злата
Родную землю подставили западу...
Горят костры — вопль к богам летит,
Кровь невинных под пеплом кипит!
Где честь в загоне, где совесть в пыли —
Встаньте, заступники Русской земли!
Перун, дай ярость! Сварог, дай булат!
За каждую слезу — сторицей назад!
*******************
Над домом Любавы сгустился мрак, страшнее грозовой тучи.
Вышла она на задний двор к старой бабушке Марфе, что жила в лачуге у самого леса. Марфа слыла знахаркой, знала тайные слова от хвори и понимала язык трав. Любава принесла ей узелок с остатками хлеба да крынку молока — втайне от мужа, ведь Семён за каждую крошку готов был душу вынуть.
— Потерпи, доченька, — шептала старуха, поглаживая Любаву по дрожащей руке. — Вижу я, как Лёва твой в железную чешую одевается. Сила великая к нему идёт.
Но не успела Любава ответить, как тишину разорвал яростный крик. Из-за угла сарая, брызгая слюной, выскочил Семён. Лицо его, обычно бледное, пошло красными пятнами, а в руках он сжимал тяжёлую дубовую оглоблю, которую только что сломал пополам у телеги.
— Вот ты где, тварь неблагодарная! — взвизгнул он так, что вороны взмыли с крыши. — Добро моё из дома тащишь? Старую ведьму кормишь, пока я в поле спину гну?
Любава заслонила собой старуху, выпрямилась, и в глазах её на миг мелькнула та самая гордость, что была у брата.
— Не твоё это добро, Семён. Это хлеб, что я своими руками пекла, и молоко от коровы, которую я доила. Не гневи Бога, не трогай слабую!
От этих слов Семён, знавший в глубине души свою никчёмность, совсем обезумел. Он замахнулся и со всей силы обрушил кусок оглобли на плечи жены. Любава охнула, упала на колени, но не закричала, только зубы сжала до хруста.
— Будешь знать, как голос подавать! — хрипел он, нанося удар за ударом по спине, по тонким рукам, которыми она закрывала голову. — Я твой хозяин! Я твой закон! Убью — и никто слова не скажет, в землю зарою, как собаку!
Бабка Марфа закричала, кинулась было на помощь, но Семён оттолкнул её так, что старуха отлетела в крапиву. Он бил долго, с каким-то остервенением, вымещая на беззащитной женщине всю свою злобу за то, что сам не был мужчиной, за то, что люди в селе над ним посмеивались. Оглобля со свистом рассекала воздух, оставляя на нежной коже Любавы чёрные, страшные следы.
Когда он наконец выдохся, Любава лежала не шевелясь. Её золотые волосы смешались с грязью и кровью, а рубаха на спине превратилась в лохмотья.
— Заприте её в погреб! — крикнул Семён прибежавшим на шум дворовым людям. — Без воды и света пусть сидит, пока не научится ноги мне мыть да воду пить!
Любаву, потерявшую сознание, подхватили под руки и потащили к тёмному зеву подпола. Семён же, тяжело дыша, бросил оглоблю в сторону и посмотрел на дорогу. В сердце его, несмотря на злобу, закрался подлый страх: он знал, что если Лёва узнает об этом, то ни стены, ни замки его не спасут.
**************
Бросили Любаву в тёмный погреб, где пахло сыростью и гнилой соломой. Тело её горело огнём после ударов, а на плечах вздулись багровые полосы. Но не дали ей покоя. Спустя час заскрипели ржавые петли, и в подпол ударил резкий свет факела.
— Вылезай, голубушка! — прохрипел старый свёкор, отец Семёна.
Этот старик был ещё злее сына: глаза заплывшие, борода в табаке, а сердце — холодный камень. Выволокли Любаву на свет, на середину двора, где уже собрались челядь и соседи, которых заставили смотреть на казнь постыдную.
Семён стоял посреди лужи, нарочно топтался босыми ногами в грязи и навозе, замешивая чёрную жижу. Он ухмылялся, глядя на жену, чьё лицо было белее первого снега.
— Ну что, красавица, — прошипел Семён, вытирая пот со лба. — Ты у нас вольная казачка была? Гордость в тебе играла? Теперь будешь знать своё место. Неси лохань!
Притащили медный таз, налили туда воды студёной. Семён уселся на лавку, вытянул свои грязные, облепленные нечистотами ноги и опустил их в воду. Жижа в тазу мгновенно стала чёрной, склизкой.
— Мыть! — гаркнул свёкор, толкнув Любаву в спину так, что она упала на колени перед мужем. — Тщательно три, чтобы ни соринки не осталось!
Любава, глотая слёзы и кусая губы до крови, опустила руки в ледяную воду. Семён специально давил пяткой ей на ладони, втирая грязь в её нежную кожу. Дворовые люди отворачивались, пряча глаза, а старый только похохатывал, поглаживая кнут на поясе.
Когда ноги были отмыты, Семён встал, вытер их о край её подола и ткнул пальцем в лохань, где плавала чёрная муть.
— А теперь пей, — тихо, со змеиным шипением произнёс он. — Пей, жена верная, воду с ног господина своего. Чтобы в утробе твоей вся гордость выгорела, чтобы знала, чьё слово в этом доме закон.
Любава замерла. Сердце её на миг остановилось, а потом забилось гулко, часто. Она подняла глаза на мужа, и в них не было больше страха — только бездонная, ледяная ненависть. Она поняла, что в этом доме нет больше людей, одни лишь звери в человечьем обличье.
— Пей! — взревел свёкор, хватая её за волосы и пригибая голову к тазу. — Пей, не то сейчас на конюшне шкуру спущу!
Заставили. Силой голову склонили, прижали лицом к помоям. Этот глоток горечи и унижения стал последним пределом. Любава пила, давясь тошнотой, а в голове её стучала кровь.
***********
Уж ты, ниточка, тянись, не рвись,
Ты, девичья доля, в узел не вяжись.
Первая любовь — как по весне цвет,
А замужество — как холодный рассвет.
Обещал мил-ладо — золоты края,
А привёл в избу — где беда моя.
Муж суров, как тень, под рукой — плеть,
Сердцу в тереме соловьём не петь.
Колотит-сечёт, слова не даёт,
Горькая слеза под порог течёт.
Макошь-матушка, нить не обрывай,
Лада-светлая, в беде не бросай!
Выпряди мне путь, где не будет слёз,
Чтобы вольный ветер долюшку унёс.
Защити, Богиня, женский мой удел,
Чтобы муж остыл, чтобы дух присмирел.
**************************
Небо над Киевщиной затянуло багрянцем, но не от заката, а от дыма пожарищ. Сошлись две лавины на широком поле: с одной стороны — кованые полки ляшского рыцарства под началом графа Потоцкого, гордого пана в золочёных доспехах, с другой — русская рать да казаки, верные клятве.
Ляшский вождь, сидя на белоснежном коне, махнул саблей, и двинулась на наших железная стена. Крылатые гусары, звеня перьями, пошли в карьер, выставив длинные пики. Грянул гром пушек, воздух стал густым, едким, хоть топором его секи.
Лёва стоял в первом ряду. На нём не было тонкой брони, только кольчуга простая да шлем стальной. Когда гусары вплотную подлетели, он не дрогнул. Кони вражьи храпели, чуя впереди не просто человека, а скалу.
— Бейся за веру! За землю! — взревел воевода.
Сцепились. Началась сеча лютая, кровавая. Здесь не было места красивым речам — только хруст костей, звон стали о сталь и крики умирающих. Лёва работал тяжёлым мечом, точно косой на лугу. Каждый его взмах обрывал жизнь врага. Лях в шлеме с плюмажем замахнулся саблей, но Лёва перехватил его руку, хрустнул запястьем и вышвырнул рыцаря из седла, словно мешок с овсом.
Безумная мощь проснулась в молодце. Перед глазами его стояла земля страдальная и каждый удар его становился карой. Он не просто бился — он крушил. Остриё его меча рассекало нагрудники, щиты трещали, как сухая щепа. Конь под ним весь покрылся пеной и кровью, но шёл вперёд, топча тех, кто упал под ноги.
Видит Лёва — пан Потоцкий гонит коня к нашему знамени, хочет под корень срубить дух войска. Окружили графа телохранители, наёмники из земель немецких, ощетинились пистолями.
— Братцы, за мной! — крикнул Лёва.
Он ворвался в гущу врагов, не замечая ран. Пуля чиркнула его по плечу, но он даже не охнул. Схватил за древко пику, что летела в него, вырвал её из рук врага и швырнул обратно, пробив двоих насквозь. Дорога к ляшскому вождю была залита алой кровью, и страх сковал сердца рыцарей: видели они перед собой не воина, а самого Перуна в облике человечьем.
Граф Потоцкий, увидав такое неистовство, дрогнул. Развернул он коня, крикнул своим отступать к лесу. Понял пан, что золото его здесь не поможет, когда против него встала правда, замешанная на такой ярости.
Лёва остановился посреди поля, тяжело дыша. Вокруг лежали груды тел, стонали раненые, а он смотрел на восток.
***********************
Долго гнали ляхов с земли русской, очищая каждый перелесок, каждую веси от иноземной скверны. Сабли звенели без умолку, а копыта коней вбивали в дорожную пыль гордыню панскую. Когда же последний вражий отряд скрылся за горизонтом, повернуло войско к дому.
Ехали молча, глядя на пепелища да разорённые подворья. Князь, поравнявшись с Лёвой, долго смотрел на широкую спину молодца, а потом молвил негромко:
— Гляди, Лёва, какое горе посеяли тут рыцари заморские. Зерно раздора в землю киевскую бросили, и взошло оно кровью. Извратили они саму душу людскую, веру подменили, братьев по разные стороны черты развели. Чует моё сердце — не кончится это завтра. Пойдёт брат на брата, запылает Русь Киевская в огне гражданском, в смуте великой, что Руиной назовут.
Лёва обернулся, в глазах его отражалось тяжёлое небо.
— Послужил я тебе, князюшка, как обещал. В сече не дрогнул, грудью знамя прикрыл. Теперь твой черёд слово держать. Ты сказывал: коли докажу верность, так поможешь сестру мою Любаву из неволи вызволить. У зажиточного соседа она томится, в законе неправедном заперта.
Князь остановил коня и посмотрел на воина с глубоким уважением.
— Верю я тебе, Лёва. И слово моё — кремень. Иди в свой край, бери коня, бери меч. Именем моим власть верши. Объявляю я брак тот ничтожным, ибо нет в нём ни любви, ни божьего благословения, одно лишь насилие. Разведи их волей моей. И не будет в том позора сестре твоей, Любаве. Коль от мужа-мучителя уходит или вдовой остаётся — чиста она перед людьми и небом.
— Понял тебя, князюшка. Спасибо за правду, — коротко ответил Лёва.
Спрыгнул он с седла, поклонился воеводе в пояс и, не теряя ни минуты, направил своего верного скакуна к родному селу. В груди его росло холодное пламя. Он не просто шёл домой — он шёл судить.
Дорога пролетала под копытами, ветер свистел в ушах.
***********************
Гром копыт разорвал тишину сонного подворья. Лёва спрыгнул с коня, и земля, казалось, вздрогнула под его сапогом. Он не стал стучать — плечом вышиб дубовую калитку и прошёл во двор, словно грозовая туча.
В горнице, у окна с мутным слюдяным стеклом, сидела Любава. Руки её, израненные и грубые от работы, дрожали, заплетая ивовые прутья в корзины. Увидев брата, она выронила нож, и губы её беззвучно шевельнулись, произнося его имя.
На крыльцо выскочили двое: старый зажиточник, поправляя пояс на жирном брюхе, и Семён, прижимавший к груди тонкие кулачки. Увидев Лёву в ратной броне, забрызганной вражьей кровью, они побледнели, но злоба и жадность взяли своё.
— Ты чего тут озоруешь, холоп? — взвизгнул Семён, прячась за спину отца. — Боярским указом мы тут ставлены правду вершить! Это земля княжья, и мы на ней — закон! Уходи, пока псов не спустили!
Лёва медленно обвёл взглядом двор. На шум уже сбегался народ: мужики с косами, бабы в платках, старики. Все смотрели с надеждой и затаённым страхом.
Молодец вынул из-за пазухи свиток с княжеской печатью и развернул его так, чтобы золото на воске блеснуло на солнце.
— Не закон вы, а гниль на теле земли нашей! — голос Лёвы гремел, точно колокол. — Я — десница князя, пришёл воздать по заслугам тем, кто правду попирает.
Он повернулся к толпе:
— Правда ли, народ честной, что с сестрой моей этот слизень обращался хуже, чем враг лютый с пленником? Что ноги об неё вытирал и в землю втаптывал честь её девичью, как враг ляшский землю нашу?
— Правда! — выдохнул народ единым звуком.
— Пил кровь из неё! — выкрикнула бабка Марфа из толпы. — Помоями поить заставлял, оглоблей хребет ломал! Злыдень он, нет в нём души человечьей!
Лёва снова шагнул к крыльцу, и Семён попятился, зацепившись за порог.
— А правда ли, — продолжал Лёва, возвысив голос, — что мы супостатов, что матерей наших гнобят и землю топчут, на дыбы поднимали? Что головы им секли и гнали до самого заката, не жалея жизни своей?
— Правда! Гони их, Лёвушка! — взревел народ, и в этом крике слышалась ярость за все годы унижений.
— Так вот кто ты теперь! — Лёва указал остриём меча прямо в лицо Семёну. — Враг ты земли русской и обидчик рода моего! Не муж ты более, а червь, которого раздавить — дело правое!
Семён попытался что-то крикнуть, схватился за косяк, но Лёва уже не слушал. Он отбросил меч в сторону — слишком много чести было марать сталь о такую мразь. Схватив мучителя за горло, он приподнял его над полом, как дохлую кошку.
Первый удар пришёлся Семёну в челюсть, выбивая вместе с зубами всю его спесь. Лёва бил страшно, веско, вкладывая в каждый замах всю боль сестры, все слёзы матери и всю ту ярость, что копилась в нём на поле брани. Следом под горячую руку попал и старый. Лёва крушил их, превращая в кровавое месиво тех, кто мнил себя господами.
Он бил их о брёвна хаты, ломал кости, пока оба не превратились в кучу стонущего тряпья в пыли двора. Никто не двинулся, чтобы помешать — люди стояли стеной, чуя, как вершится суд праведный.
Когда Лёва остановился, тяжело дыша, он подошёл к Любаве, поднял её на руки, как маленькую, и прижал к своей кольчуге.
— Всё, сестрёнка. Отпели они своё. Теперь ты вольная.
ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА
Русские войска под командованием воевод и казачьи полки вместе освобождали города. Например, уже в 1654 году был взят Смоленск, а в 1655 году союзные войска дошли до Вильно (Вильнюса) и Люблина.
После Переяславской рады 1654 года, когда запорожские казаки под предводительством Богдана Хмельницкого присягнули на верность русскому царю Алексею Михайловичу, Москва и Гетманщина (Малороссия) официально стали союзниками.
В то время война действительно воспринималась как защита православного населения от гнёта польской шляхты и насильственного обращения в католичество (унию)
Был ли «суд брата над мужем»?
В жизни — вряд ли. По тем законам (Соборное уложение 1649 года или Статуты Великого княжества Литовского) жена была собственностью мужа. Лёву за такую расправу самого бы отправили на плаху как бунтовщика. Но в сказке мы вершим справедливость выше закона.
Было ли «насильственное обращение в веру»?
Да, это чистая правда. Речь Посполитая продвигала Унию (подчинение папе римскому). Православных священников выгоняли из храмов, а тех, кто не соглашался, объявляли вне закона. Это и стало главной причиной, почему народ восстал.
В моём ПРЕМИУМЕ уже собрана целая библиотека таёжных триллеров, которых нет в открытом доступе. Всё самое интересное я приберёг для подписчиков. Подключайся: <<<< ЖМИ СЮДА
****
НРАВЯТСЯ МОИ ИСТОРИИ, ПОЛСУШАЙ БЕСПЛАТНО ИХ В МЕЙ ОЗВУЧКЕ!?
Я НЕ ТОЛЬКО ПИШУ НО И ОЗВУЧИВАЮ. <<< ЖМИ СЮДА
*****
ПОДДЕРЖАТЬ: карта =) 2202200395072034 сбер. Наталья Л. или т-банк по номеру +7 937 981 2897 Александра Анатольевна