Наталья стояла посреди кухни, не снимая куртки, и держала в руке сложенный вчетверо листок — распечатку с расценками риэлторских агентств.
— Лёня, я тебе как жена говорю: так дальше продолжаться не может. — Она развернула листок и положила на стол, придавив солонкой. — Полгода я прошу тебя решить вопрос. Полгода. А воз и ныне там.
— Наташ, ну давай не сейчас. — Он ещё не успел разуться после работы.
— А когда? Когда будет «сейчас»? Кирюшка в сентябре в первый класс идёт, и я не собираюсь возить его через весь город на двух маршрутках.
Леонид промолчал, потому что крыть было нечем. Они с Натальей и сыном жили в съёмной однушке на окраине — тридцать тысяч в месяц за двадцать восемь метров с видом на строительный забор. А в центре, в нормальной двушке, уже полтора года один жил его старший брат Геннадий.
Квартиру родители оставили обоим сыновьям в равных долях. Мать ушла три года назад, отец пережил её на год. После его смерти встал вопрос: что делать с наследством. Пока оформляли документы, пока выждали положенные полгода у нотариуса, пока горевали — время ушло. А потом Наталья начала считать.
Геннадий был старше на шесть лет. В молодости работал программистом, прилично зарабатывал, одно время даже собирался жениться. Потом что-то в нём надломилось — не сразу, а постепенно, как лампочка, которая сначала мигает, а потом гаснет. Перестал ходить в офис, перешёл на удалёнку, с удалёнки — на фриланс, с фриланса — на «я сейчас между проектами». А оттуда — на диван.
Генка располнел так, что перестал влезать в дверной проём, не повернувшись боком. Весил он далеко за полтора центнера, хотя точной цифры не знал никто — обычные весы не выдерживали. Врачи оформили инвалидность. Он получал пенсию и надбавки, которых хватало на еду и коммуналку.
— Он не больной, он себя запустил, — формулировала Наталья. — Сидит один, ест за троих, квартиру занимает, а мы тут ютимся.
— Он больной, Наташ. У него давление, суставы, с головой нелады.
— А мне Кирюшку в садик на двух автобусах возить — тоже не курорт. И ничего, справляюсь.
Леонид ездил к брату каждые выходные. Привозил продукты, хотя Наталья ворчала, что они сами еле сводят концы с концами. Генка встречал его в растянутой футболке неопределённого цвета. Шторы задёрнуты наглухо, на столе — три кружки с недопитым чаем разной степени давности, и кисловатый запах, к которому Леонид так и не привык.
— Братан, проходи, я тут кое-что на ютубе нашёл, про чёрные дыры. Хочешь расскажу?
— Гена, нам поговорить надо.
— О, это ты зря. — Геннадий сразу напрягся. — Если опять про квартиру, я не готов.
— А когда будешь готов?
— Может, никогда. — Он сказал это так, будто констатировал погоду. — Лёнь, мне идти некуда. Ты это понимаешь?
— Понимаю. Но и ты пойми: у меня семья, Кирюшка растёт. Мы только за эту однушку за три года больше миллиона отдали. А до неё ещё четыре года по чужим углам.
— А я при чём, — пробормотал Генка. — Я не виноват, что ты женился и ребёнка завёл.
— А я не виноват, что ты на диване лежишь и весишь полтора центнера, — вырвалось у Леонида, и он тут же об этом пожалел.
Генка тяжело поднялся, прошаркал к холодильнику, достал пакет молока и стал пить прямо из него. По подбородку потекла белая струйка, капнула на футболку.
— Думаешь, мне нравится так жить? Думаешь, я нарочно? Я последний раз чему-то радовался, когда мать живая была.
Леонид не нашёлся что ответить. Молоко булькало в пакете, холодильник гудел, за стеной у соседей работал телевизор. Обычные звуки обычного вечера, в котором всё было неправильно.
Наталья ждать не собиралась. Сама позвонила в агентство, узнала примерную стоимость доли, посчитала, что с небольшим ипотечным кредитом можно взять двушку в их районе.
— А если он откажется выкупать мою долю? — спросил Леонид.
— Продашь свою долю постороннему. По закону имеешь право: предложишь Геннадию преимущественный выкуп, выждешь тридцать дней — и свободен.
— Наташ, к Генке подселится кто-то чужой. Ты представляешь, что это будет?
— А меня это должно волновать? — Она посмотрела на него с искренним недоумением. — Лёня, я семь лет по съёмным мотаюсь. Ребёнок спит в одной комнате с родителями, велосипед поставить некуда. А твой брат один занимает двушку и мусор вынести не в состоянии.
Леонид чувствовал, что его разрывают на две части, и каждая по-своему права. Жена хотела нормальной жизни для семьи. Брат хотел просто остаться там, где ещё пахло мамиными занавесками.
Мать, когда была жива, просила присматривать за Генкой. Ходила с ним по врачам, подбирала диеты, готовила ему отдельно. Генка ел, благодарил, а ночью шёл на кухню и опустошал холодильник. Мать плакала, отец отмахивался: «Оставь, перерастёт».
— Лёнечка, ты за него в ответе, когда нас не станет. Он один пропадёт.
Леониду тогда было двадцать пять, и казалось, что впереди — бесконечность. А теперь ему тридцать шесть, и то далёкое «когда-нибудь» стало вот этим конкретным вечером на тесной кухне.
Дальше стало только хуже. Наталья поехала к Генке сама. Леонид узнал уже по факту.
— Ты видел, в каком состоянии квартира? — спросила она с порога, красная и сердитая.
— Видел.
— Там тараканы, Лёня. Посуда горой, в ванной плесень. Это наша собственность тоже, между прочим. Каждый месяц теряет в цене.
— Зачем ты туда ездила?
— Затем, что кто-то из нас должен принимать решения. Я ему предложила: продаём квартиру целиком, на его долю покупаем студию на первом этаже, без лестниц, рядом с магазином. На нашу — берём нормальное жильё в ипотеку.
— И что он?
— Сказал, подумает. «Подумает» в его случае — это лечь и забыть через пять минут.
Неделю Леонид к брату не ездил. Было стыдно за визит Натальи, стыдно за себя, и где-то глубоко — стыдно за Генку. За то, что мать просила, а он не уберёг. Не от болезни — от этого медленного сползания, которое все видели, но никто не остановил.
Позвонил Генка сам.
— Лёнь, тут такое дело. Ногу стало сводить, до магазина дойти не могу. Привезёшь поесть?
Леонид поехал в тот же вечер. Генка лежал на разложенном диване с опухшей ногой, замотанной в какую-то тряпку.
— Вызывал врача?
— Зачем? Там койки узкие, халаты маленькие, медсёстры смотрят как на экспонат. — Он отвёл глаза. — Не поеду, и не уговаривай.
Леонид сел рядом. Генка лежал огромный, с красным лицом и мокрой от пота футболкой, и от него исходил тот особенный запах нездоровья, который не перебить ни мылом, ни дезодорантом. В детстве этот человек учил Лёньку кататься на велосипеде — бежал рядом, придерживая за седло, худой и длинноногий, с ободранными коленками. Однажды подрался со старшеклассником, который отобрал у Лёньки шапку. Пришёл домой с разбитой губой и сказал матери: «Упал». А Лёньке шепнул: «Больше не тронет».
— Закажи себе доставку, я оплачу.
— Я и сам оплачу. Дойти не могу.
— Вот и закажи с доставкой до двери.
— Не умею в телефоне это всё. Регистрация, карту привязывать...
Леонид достал телефон, установил приложение, привязал Генкину карту, показал. Генка кивал, но было видно, что половину уже не помнит.
Следующий удар пришёл откуда не ждали. Начальник вызвал и сообщил: отдел сокращают, три ставки уберут, кто останется — решится через месяц.
Наталья среагировала мгновенно:
— Вот поэтому квартиру надо решать сейчас. Пока работаешь — ипотеку одобрят. А если сократят?
— Не могу я его на улицу выставить.
— Никто не выставляет. Студия, первый этаж, вход отдельный. Что ему ещё нужно?
— Ему нужно, чтобы его оставили в покое.
— А нам нужно жить. — Наталья впервые не злилась, а говорила устало, как человек, который выдохся и держится на последнем. — Лёнь, я не монстр. Понимаю, что он больной и одинокий. Но у нас ребёнок. Мне о Кирюшке думать надо, а не о взрослом мужике, который сам себе помочь не хочет.
— Не может.
— Не хочет. Ему так удобно. Мать жалела, отец потакал, теперь ты тянешь. А он за сорок два года палец о палец не ударил, чтобы хоть что-то изменить.
Леонид хотел возразить, но не знал как. Наталья произносила вслух то, что он сам думал, но боялся облечь в слова.
Позвонила двоюродная сестра Полина из Воронежа. У Полины был свой дом, а при нём — отдельная пристройка: просторная комната, свой санузел, отдельный вход.
— Лёнечка, я серьёзно. Генка может у меня жить сколько хочет. Муж на вахте, я одна через день. Хоть живая душа рядом будет.
— Полин, он из квартиры двенадцать лет дальше магазина не выходил. Его до машины-то довести — целая операция.
— Это уже детали. Главное — согласие.
Леонид рассказал Генке осторожно, стараясь не давить.
— Полинка звонила? Она мне уже три раза писала, я не отвечал.
— Почему?
— Что я ей напишу? «Приеду, буду твой диван продавливать»? Жалость — не то, на чём хочется строить жизнь.
— А на чём ты сейчас строишь?
Генка промолчал. За окном проехала машина, скользнув светом фар по потолку. В полутьме комнаты это выглядело так, будто кто-то провёл ладонью по стене и убрал руку.
— Она не из жалости, — сказал Леонид. — Ей правда одиноко. Дети разъехались, муж месяцами дома не бывает.
— Я подумаю, — сказал Генка. И впервые за всё время это прозвучало не как отказ.
Через месяц Леонида не сократили, но нервов это стоило столько, что он стал просыпаться в четыре утра и лежать, глядя в потолок. Наталья записала Кирюшку в школу — хорошую, но далеко. Каждое утро вставала в шесть, тащила сонного сына на маршрутку и ехала через полгорода, тихо стиснув зубы.
— Всё, терпение кончилось. Завтра еду к юристу, подаю на принудительную продажу доли через суд.
— Дай неделю, Наташ.
— Зачем?
— Генка согласится поехать к Полине. Квартиру продадим целиком, его долю — на счёт. Он получит и деньги, и крышу над головой.
— Одну неделю, Лёня. Одну.
Он приехал к Генке на следующий день, прямо с работы, даже не заезжая домой.
— Ген, мне нужен ответ. Не «подумаю», не «потом». Сейчас.
Генка сидел за компьютером, поставил ролик на паузу. Развернулся на стуле, который жалобно скрипнул под ним.
— Лёнь, ты знаешь, что я боюсь?
— Знаю.
— Двенадцать лет никуда дальше магазина. А ты предлагаешь другой город. Чужой дом. Чужую жизнь.
— Полина встретит, довезёт, устроит. Пристройка нормальная, я фотки видел. Двор, тишина, до поликлиники десять минут.
— Тишина мне, — хмыкнул Генка. — Что я там буду делать? Грибы собирать? Представляешь картинку?
— Представляю. И ничего смешного не вижу.
Генка перестал улыбаться. Посмотрел на брата долго, тяжело, как смотрят люди, которым нечего терять, кроме привычного страха.
— Я тебя всю жизнь подвожу, да?
— Нет.
— Подвожу. Мать надеялась до последнего. Батя рукой махнул. А ты возишься со мной, потому что мать попросила. Без этого давно бы квартиру продал и жил как нормальный человек.
— Не в матери дело.
— В ней тоже. — Он помолчал, и тишина была такая, что стало слышно, как на кухне капает кран. — Ладно. Звони Полине. Я согласен. Только условие: моя доля пусть лежит на счёте. Не получится в Воронеже — вернусь и куплю себе эту вашу студию на первом этаже.
— Договорились.
— Договорились, — повторил Генка и отвернулся к монитору, но ролик не включил. Просто сидел и смотрел в тёмный экран, в котором отражалась комната, где он провёл двенадцать лет.
Леонид вышел из подъезда. Постоял, вдохнул холодный воздух, сел в машину. Позвонил Полине, договорился. Набрал Наталью.
— Согласился.
— Ну и хорошо, — ответила она непривычно тихо, без торжества, без облегчения — просто тихо.
Леонид открыл приложение доставки и заказал Генке ужин — нормальный, с мясом, гарнирами и десертом. Поколебался и вписал в комментарий к заказу: «Это Лёнька, ешь давай».
Отправил. Откинулся на сиденье. На душе было паршиво и одновременно как-то чисто — будто долго мыл грязную посуду и наконец увидел дно.