Зима 1942 года. Отряд НКВД под руководством старшего лейтенанта Павла Климова отправляется в глухие сибирские распадки Иркутской области для расследования загадочных нападений на почтовые обозы. По мере продвижения вглубь таёжной пади «Чёрная», отмеченной на старых картах как «Чернолес», следопыты находят странные следы, не похожие ни на звериные, ни на человеческие. Они обнаруживают таинственные знаки — косички из шерсти, ряды камней, утрамбованные лунки — и сталкиваются с существом, охраняющим эту территорию. История о границе между цивилизацией и дикой природой, о молчаливом договоре между человеком и чем-то древним, что предпочитает быть незамеченным.
Приказ поступил в январе 1942 года, когда ночной Иркутск звенел морозом, а трубы лесозаводов на набережной Ангары работали вхолостую из-за задержек с подвозом продовольствия и комплектов для леспромхозов. На плотной бумаге с шершавым гербом значилось, что отделению НКВД по Иркутской области предписывается проверить обстоятельства нападений на обозы и почтовые караваны, идущие зимниками к верховьям Китоя и в распадки Восточных Саян.
В приложении лежали лаконичные сведения о месте недавней атаки в районе старой просеки, ведущей на юг от Слюдянки. Отдельно упоминалось урочище «Чернолес», обозначенное на старых дореволюционных картах как заболоченная падь с вывороченным буреломом, куда редко заходили даже опытные охотники.
Состав группы определился быстро, поскольку эти люди ранее уже были задействованы в подобных расследованиях. Старший лейтенант госбезопасности Павел Климов отвечал за общую координацию и хранение материалов. Сержант Егор Левченко умел работать со следами и капканами. Техник-сапёр Алексей Романов был приписан для обеспечения переправ, а фельдшер местной поликлиники Мария Вершинина знала, как поставить людей на лыжи после двух суток в седле. На складе снабжения выделили ящики с сухарями и концентратами, патроны к 38-му и 45-му калибрам, фотоаппарат ФЭД с запасным кассетником, ошиновку для лёгких санок и два шанцевых набора.
Заготовленные ведомости на каждую единицу снаряжения легли в папку поверх рапорта о пропавшем почтальоне, которого в последний раз видели на кордоне ниже посёлка Зун-Мурино в Тункинской долине. Переход от бумаги к пути занял чуть более суток.
Поезд до Слюдянки тянулся между обледенелых сопок. Дым из трубы локомотива ложился широким тёмным знаменем, и только редкие огни на полустанках напоминали, что где-то под снегом продолжается жизнь: склады, буровые, вагонетки и списанные лебёдки. На станции выдали почтовую упряжку с двумя лошадьми местной породы, проверили ремни и закрепили на оглоблях ящик с инструментом.
Встречные железнодорожники в ватниках занимались своими делами и редко задерживали взгляд, поскольку в эту зиму многие группы уходили в лес. Одни за лесом, другие за пропавшими, третьи за теми, кто исчез вместе с грузом.
Дорога к горной кромке, где хвойный склон начинает глушить звук колёс и шагов, шла по насту. И несколько раз приходилось обходить промоины, где речные воды ещё дышали сквозь снег. Первый привал сделали у старой землянки лесосплава.
В дневнике службы за этот день Климов вывел знакомым почерком не только показания термометра и время выхода, но и перечислил предметы, найденные в землянке: ржавую пилу, разрубленную в двух местах скобу, пучок бечёвки с узлом, на котором засохла старая кровь. Это ничего определённого не означало, поскольку такие находки встречались у любой заброшенной стоянки, но на полях всё равно легла отметка с номером кадра для будущего снимка.
К вечеру второго хода, когда дорога поднялась на седловину между каменными выходами и обрушилась в длинный затенённый распадок, начались те подробности, ради которых группа и собиралась. Вдоль зимника, которым в морозные месяцы пользовались обозы с мукой и концентратами, обнаружились борозды, оставшиеся от широких полозьев. Также виднелись поперечные изломы снега, какие получаются, если упряжка в панике пытается развернуться и уходит в сторону на сырой наст.
В нескольких метрах от борозд, где снег становился рыхлее, лежали обрывки холщовой сумки и хомутная пряжка, оторванная с усилием и зажатая чем-то твёрдым, способным продавить металл в месте сгиба. Ещё ниже, почти в тени, где даже днём сохранялась синяя изморозь, на поверхности наста виднелись следы зверя, крупного и тяжёлого, который шёл рывками, как бывает при преследовании или при переносе крупной добычи.
Романов снял мерки, поставил рядом линейку и замерил ширину отпечатка и глубину продавливания. Данные заполнялись аккуратно, без предположений, с опорой на видимое, поскольку любая неточность в таких делах потом рождала лишние вопросы.
Чуть выше по склону, куда могло снести лёгкий груз или отлетевшую вещь, нашлись ещё следы того же происшествия. На коре лиственницы виднелись следы от грубой верёвки, на насте валялся обрыв холщового мешка с мукой, распылённый ветром и заиндевевший на соседних стволах тончайшим налётом. А также обнаружили лоскут серого сукна с заводским штампом леспромхоза из Байкальского района.
На подветренной стороне распадка, где снег ложился плотным слоем и редко поднимался в разлёты, группа обнаружила отпечаток, напоминающий след. В очертаниях угадывалась лапа хищника. Но в задней части отпечатка край необычно вытягивался, напоминая пятку. И от этого весь след казался двусмысленным и неправдоподобным, хотя точные размеры не выходили за пределы того, что в этих местах называют крупным зверем.
В протокол занесли всё, что можно было занести — длину, ширину, шаг, глубину продавливания, угол разворота при движении и расстояние до колеи саней. Никаких выводов не делалось, только фиксация фактов, поскольку в этот первый день требовалось собрать материал без интерпретаций.
К ночи группа достигла охотничьего стана на сухой полке над ручьём, который в летнее время стремительно уходил в падь, а зимой стоял беззвучной белой линией. Внутри пахло старой смолой, промёрзшей зольной пылью и рыбой, когда-то подвешенной в верхнем углу над печью. На вбитых в стену гвоздях висели рваные рукавицы, в углу нашлась еловая коробка с обломанными костями, аккуратно сложенными так, чтобы не греметь при переноске. Рядом обнаружился брусок с неглубокими продольными зарубками, как если бы кто-то проверял остроту ножа по мягкой древесине, и гладкая площадка на устье печи, где недавно, судя по набежавшему инею, ставили горячую посуду.
На дверном косяке запеклась полоска тёмного вещества, что при свете карманного фонаря сначала показалась сажей. Но при касании ножом дало мясной запах и нужную для отчёта формулу: следы обильного белкового происхождения, предположительно кровь; срок давности определить затруднительно из-за постоянного промораживания.
Снег в эту ночь падал тихо, без ветра, и лошади стояли, опустив головы, сопя прихваченные морозом дуги. Пришлось натянуть на них попоны и подбросить в печь сырые поленья, поскольку других не нашлось. Смола выходила тяжёлым дымом и медленно вгрызалась в промёрзший кирпич каменки.
Вершинина приводила в порядок аптечку, укладывая бинты и мази на тёплую полку, поскольку на холоде стеклянные пузырьки трескались. Левченко расправлял карту с надписями на полях, где карандашом были выведены старые зимние тропы на юг и отмечены ледовые броды через Китой и его притоки.
На отдельном листе, вырванном из тетради, были указаны краткие сведения, собранные в райотделе. Нападения повторялись раз в несколько недель на одном и том же плече пути. Вещи жертв, если кто-то погибал, оставались перебранными, будто искали не еду и не деньги, а что-то определённое. Туши разделывались так, как разделывают люди, знакомые с охотой, но с примесью грубых рваных следов, которые любой охотник назвал бы отметинами крупных зубов. Против каждой строки стояли инициалы сотрудников, делавших записи в разное время, и связи между этими строками почти не просматривались. Хотя в целом вырисовывалась картина настойчивой, методичной работы неизвестного, способного использовать особенности рельефа и распорядок движения обозов.
Перед сном Климов отсортировал плёнки, разложил их в капроновые конверты и занёс в ведомость номера кадров: следы у зимника, лоскут сукна со штампом, борозды от полозьев и косяк с тёмным налётом. В отдельной строке он отметил обозначение «Чернолес» на старом листе карты. Оно было указано крошечными буквами и не встречалось на новых изданиях. На том же листе карандашом были выведены несколько дат дореволюционного времени — заметки прежних ходоков и обмеров, выполненные землемерами, чьи фамилии давно исчезли из ведомостей.
Эти мелкие совпадения не имели прямого значения, но создавали ощущение, что дорога в распадке тянется не только через снег и лес, но и через накопившуюся за десятилетия память маршрутов, приисков и забытых кордонов.
Ночь выдалась длинной и беспокойной. За стеной то ли вода под настом, то ли дальний ветер рождали редкие глухие звуки, от которых дрожали подвешенные к потолочной балке крюки. В какой-то момент, близкий к утреннему серому свету, на насте за избой заметно проявились две короткие серии вдавленных точек, будто лёгкая ноша подпрыгнула на месте и снова двинулась в сторону рытвин, где накануне лежали обрывки мешковины. Эти свежие метки не могли появиться от ветра или от падения снега с низкой крыши; их происхождение оставалось неясным, и потому они были внесены в ведомость без комментариев, как ещё один штрих в ряду мелких, но настойчивых обстоятельств.
К утру мороз ослаб, и в дымоходе появилась упругая тяга, быстро высушившая угол у печи. На насте вокруг избушки поблескивала обледеневшая крошка муки, поднятая ночью из снега каким-то движением, не похожим на работу зверя или птицы. Выйдя к саням, Климов увидел узкую изломанную дорожку, которая шла от оглобли к зарослям и терялась в тени лиственниц. Эта дорожка состояла из слабых, странно вывернутых отпечатков, в которых читались и когтистый нажим, и мягкий, почти человеческий расплющенный край. Ничего фантастического в них не было, только нестыковка деталей, заставляющая внимательнее перебирать каждую мелочь и обещающая, что путь к Чернолесу не будет простым и быстрым.
Переход от охотничьего стана до места последнего нападения занял два с половиной дня. Дорога шла по старой ветке зимника, вырубленной ещё в дореволюционные годы и почти не использовавшейся в последние зимы. Колея, некогда прочерченная в снегу санями с тяжёлыми грузами, теперь едва угадывалась под ровным настом. И лишь редкие пеньки, вмёрзшие в лёд столбов, напоминали, что когда-то здесь проходила телефонная линия. Вдоль обочин, под кронами вековых елей, снег лежал глубже и гуще, чем на открытых участках. Кроны сплетались, образуя своеобразные арки, и казалось, что группа движется внутри узкого тоннеля из древесных стволов и белых пластов.
Лошади шли неспешно, поднимая лёгкую ледяную пыль, которая медленно оседала на полушубки и поклажу. Местами приходилось обходить провалы наста над ручьями, где чёрная, незамёрзшая вода тихо бежала под тонким льдом. На этих участках Романов, идя впереди, проверял снег шанцевой лопатой, и только после этого обоз осторожно продвигался дальше.
В полдень второго дня встретился первый ориентир, отмеченный на старой карте. На правом краю зимника возвышался обломок деревянного креста, почерневший от времени. Крест стоял на насыпи из камней и был занесён снегом почти до перекладины. В документах об этом месте ничего не значилось, но старший лейтенант Климов отметил его на схеме маршрута, предположив, что это могло быть захоронение или дорожный знак времён постройки линии. В трёх шагах от насыпи виднелась глубокая тёмная полость в снегу — старый засыпанный колодец, по краям которого торчали сгнившие жерди.
Час спустя дорога стала постепенно подниматься на пологий гребень, и впереди открылся участок зимника, на котором и произошло последнее нападение. Здесь наст был сбит и перемешан с обломками ящиков, клочьями мешковины и измятой соломой. Колея прерывалась резким изломом, словно упряжка в панике попыталась развернуться. Сани, судя по глубине вмятин, съехали в сторону и рухнули в неглубокую балку, на дне которой виднелись обломки дуг, обрывки ремней и чёрные пятна, застывшие в ледяной корке. От этой балки в сторону леса уходила широкая борозда, будто что-то тяжёлое волокли по насту. По обе стороны борозды врезались в снег отпечатки лап.
На первый взгляд, они принадлежали крупному хищнику, но при замере выявлялась несоразмерная длина и странное смещение пальцев, а задняя часть имела округлое расширение, напоминающее пятку. Левченко скрупулёзно замерял каждый отпечаток: длину, ширину и глубину продавливания. Также он записывал шаг, который местами доходил до двух метров. Отдельно отмечалось, что линия следов была не совсем прямой, а слегка зигзагообразной, словно оставивший их существо периодически меняло опору с одной стороны на другую.
Дальше борозда упиралась в ствол лиственницы. На коре, выше человеческого роста, виднелись три глубокие параллельные царапины с ровным расстоянием между ними. Такие отметины можно было бы принять за следы когтей медведя, но их высота и направленность вызывали сомнения: когти не рвали кору вниз, а тянулись от середины к верху с лёгким наружным разворотом. Под царапинами застрял лоскут тёмного сукна, зацепившийся за щепу. Край ткани был изрезан зубами, но при этом ровно обрезан с другой стороны, как если бы использовался нож. В отдельный пакет отправился и этот фрагмент.
Рядом в снегу лежала половина оленьего копыта, обглоданная до кости, но при этом сохранённая в суставах с кожей на одном крае. Такой способ разделки был нетипичен ни для волчьей, ни для рысьей охоты. Хищники обычно разрывают и раскидывают добычу, не заботясь о сохранности частей. Здесь же чувствовалось, что добычу разделывали с какой-то определённой целью.
В стороне от зимника, в тени стволов, обнаружились три большие ямы с утрамбованным снегом, образующие почти правильный треугольник. Их края были чёткими, без следов падения снега внутрь, а значит, использовались недавно. В центре одной из ям лежала тонкая берёзовая лучина, обгоревшая на одном конце. Лучину погасили, видимо, в спешке. Срез был неровным, древесина с одного края подпалилась глубже, чем с другого. Романов поднял её и аккуратно положил в отдельный мешок с пометкой «Вещдок».
Осмотр показал, что вокруг места нападения полностью отсутствовали следы других животных. Ни мелких отпечатков лис, ни тонких линий беличьих троп, ни даже заячьих прыжков. Казалось, что вся живность обходила этот участок стороной, даже птицы, обычно пересекавшие дорогу, здесь не встречались. Тишина была почти гнетущей, звук скрипа снега под ногами отдавался в ушах, а хруст сучка где-то в стороне воспринимался как резкий и чужеродный.
В дневник службы вносились подробные записи: погодные условия, состояние наста, характер повреждений груза, расположение предметов относительно колеи. Погода позволяла сохранять отпечатки в почти идеальном виде. По совокупности признаков происшествие случилось не более трёх суток назад.
Когда работа была закончена, группа сделала серию фотографий: общий план разрушенного участка, крупные планы отпечатков, царапины на дереве, лоскут ткани, борозду от волочения и ямы в снегу. Каждому кадру присвоили номер, и напротив в журнале стояли время, место и погодные данные.
Перед уходом Климов задержался у борозды, приглядываясь к тому, как следы постепенно растворялись в тени леса. Направление было очевидно — на юго-восток, прямо к цепи распадков, которые на карте обозначались общим названием Чернолес. С этого места и начиналась та часть маршрута, о которой предупреждали местные: тёмные пади, заваленные буреломом, и тропы, по которым ходят редко и только по особой надобности.
Вскоре группа двинулась дальше, в сторону перевала, где зимник делился на два направления: одно уходило на юг, к Зун-Мурино, другое — вглубь Чернолеса. Выбрав второе, они вскоре заметили, что снег здесь лежит иначе. На открытых участках он казался гладким, как стекло, а под деревьями был изрезан неглубокими, неясными бороздками, будто кто-то, ступая, отводил ноги в сторону. Эти бороздки ни к чему не вели, но создавали впечатление, что по этой тропе уже кто-то прошёл, причём не так давно.
Запись в журнале была лаконична: «Последние следы, курс юго-восток, совпадает с направлением вглубь падей». Но за этой сухой строкой стояло понимание, что тот, кто их оставил, идёт впереди. И что расстояние между ним и группой с каждым днём сокращается.
Когда начались первые переходы по узкой, едва заметной тропе, уходящей в глубину Чернолеса, стал проявляться ряд медленных и упорных изменений, которые не фиксируют даже подробные карты. Свет стал редким и холодным, пробиваясь тонкими клиньями сквозь смыкание еловых лап. И даже в полдень лес держал сумеречный оттенок, словно задерживал в себе время за счёт тяжести снега, сырости мха и толщи стволов, на которых лежали годовые шрамы, как спрессованные страницы.
Снег под ногами приобрёл сероватую, будто пылью присыпанную корку. Верхний слой хрупко крошился и тут же слеживался вновь, оставляя узкие бороздки, которые тянулись за санями и тут же подтягивались холодным воздухом, выравниваясь, как след в воде. В этой вязкой тишине каждый шорох звучал отчётливо, но быстро растворялся, не отдаваясь эхом, и по этой глухоте было ясно, что впереди начинается территория, привыкшая к собственному порядку.
Просека, проведённая когда-то охотниками, пока держала направление. По обеим сторонам попадались зарубки на кедрах и лиственницах. Одни старые и потемневшие, другие свежие, с влажной светлой древесиной под тонкой коркой инея. На одном кедре группа заметила свежий скол. Он уходил на два пальца внутрь, и по его краю, словно слипшийся на морозе, прилипал бурый ворс с жирным блеском. На коротком участке ворса в этот жир была втерта мельчайшая древесная пыль, как бывает, когда что-то неоднократно терлось о ствол.
Сведения о сколе и ворсе занесли в ведомость, отметив точный привязочный азимут и высоту над уровнем снега. А ворс убрали в матерчатый конверт с номером и датой, как положено при фиксации улик без поспешных выводов.
Через полкилометра просека вывела на неглубокое плато с брошенным зимовьём дореволюционного времени. В архивных пометках подшивки за 1913 год это строение значилось как стан артели охотников, выходивших на притоки Китоя. Сруб из лиственницы врос в землю, крыша просела под тяжестью зим, и через провал в углу снег медленно наметал внутрь рыхлую гряду. Под стеной лежала сеть, наполовину сгнившая, но с несколькими свежими узлами, завязанными сыромятной бечёвкой. Было видно, как по тугой поверхности узлов прошёл иней. Но сама бечёвка не успела потемнеть, и это означало недавнее вмешательство. В одной из ячеек застрял сухой олений хвост с остатками кожи, и у основания хвоста нащупывалась аккуратно снятая полоска, точно тянутый соскоб ножа, оставляющий по краю ровную, слегка блестящую линию.
Внутри сруба, на узкой полке вдоль дальней стены, стояли глиняные горшки и жестяные банки без крышек. В них лежали вываренные и очищенные обломки костей, рассортированные по размеру и форме. На внутренней поверхности одной банки застыл темный, почти чёрный жир. Под кончиком ножа жировая плёнка пружинила и крошилась, оставляя на металле слабый кислый запах, больше похожий на старую медвежью вытопку, но с явно выраженной железистой нотой. Рядом с банками, под нависающей балкой, лежала длинная лучина с обгоревшим концом. Линия обгорания была неравномерной, будто лучину гасили в спешке, опуская в снег наискось. На брусе, служившем перекладиной, заметили неглубокие продольные зарубы, сходные с рабочими отметками для натяжения петли. Следа самой петли не было, но древесина в этих местах была отполирована ладонями и, по вероятности, шерстью.
На подветренной стороне, за срубом, тянулась узкая утоптанная полоска снега. Отпечатки на ней залегали неровно, словно опору меняли, перенося вес с внешней стороны на внутреннюю. Полоса уходила к упавшему стволу, за которым снежная поверхность была сбита. Однако рисунок следов исчезал, будто тот, кто двигался, далее шёл по стволам, камням и выступам, выбирая путь, не оставляющий привычной вмятины.
Сразу после увиденного ведомость пополнилась наброском схемы с привязкой к ориентиру — низкому кривому кедру со старыми наростами, треснувшими, вероятно, ещё в позапрошлом десятилетии. Дальше тропа на коротком отрезке выходила на каменистую гряду. Под снегом чувствовались плиты серого камня, местами ветер сдувал с них наст, обнажая шершавые поверхности с царапинами. На одной плите, обращённой торцом к узкой лощине, были процарапаны линии, составленные в грубую композицию: вытянутые звери с приоткрытыми пастями и рядом человеческие фигуры с непропорционально длинными до колен руками. По глубине царапин читалось, что рисунок неоднократно обновляли. Старые линии лежали широкими, замытыми морозом полосами, поверх которых местами тянулись более яркие и резкие штрихи. Было заметно, что в одном месте свежий рез врезался глубже, чем это возможно, как если бы резчик не пожалел силы и работал металлом на промёрзшем камне.
Снег вокруг плит был выбит старыми следами, а в стороне, в ложбинке, виднелась вмятина, промёрзшая в ледяной корке. Эта вмятина сохраняла форму, не похожую ни на сапог, ни на звериную лапу. При внимательном осмотре различались вытянутый свод, плавный продолговатый обух, три округлых выступа на переднем крае, при этом в задней части виднелось лёгкое расширение, которое при сухом описании называли бы словом «пятка», если бы речь не шла о вмёрзшем в лёд следе на безлюдной гряде.
За грядой лес менял рисунок: стволы сближались, и под многолетними ветровалами лежали гнёзда корней. В таких гнёздах обычно задерживается сухой мусор, но здесь под корнями лежали вещи, несовместимые с простой ветровальной находкой. Вещдоки дополнились гладким бруском для правки лезвия с характерными косыми проводами и короткой костяной вставкой с отверстиями, похожей на втулку для шнурка. Особый интерес представлял оборванный ремень с непривычным узлом, где свободный конец был пропущен и затянут так, что его нельзя распустить без инструмента.
Узел такого типа в путевых инструкциях встречался в заметках охотников Верхнеиркутского района как самозапирающий, петлевой, и он применялся при переносе связок на дальнее расстояние. На ремне в месте узла оставалась тёмная засохшая полоса, вероятно, крови. При охлаждении металл заклёпки давал холодный и чистый блеск, а кожа вокруг сохраняла отпечатки от пальцев, сильно вдавленных в мокрую, а потом промороженную поверхность.
Климов понимал, что все эти находки были не характерными для обычной охотничьей деятельности. Следователь долго держал брусок в руке, проверяя его на ощупь. Поверхность была сухой и ровной, без наледи, будто его недавно кто-то обернул в ткань и положил сюда намеренно. Влажного снега на нём не было, значит, лежал он здесь не больше двух суток. Костяную втулку он поднёс к лицу и отметил в блокноте, что края отполированы не временем, а частым контактом с кожей или верёвкой.
Романов, присев возле ремня, не сразу решился до него дотронуться. След от пальцев промороженной кожи выглядел так, будто их вдавливали силой, не боясь порвать материал. Кровавое пятно было чётким, без расплывов, как если бы оно попало сюда в момент, когда кожа уже начинала замерзать. Мария Вершинина, осмотрев узел, только тихо выдохнула, не произнеся ни слова. Такой способ затяжки она видела лишь в старых инструкциях по охотничьему снаряжению, которые в послевоенное время уже почти не применялись. Климов собрал все предметы в отдельный холщовый мешок и сделал на нём маркировку: «Найдено у корневой ниши, гряда 3, северо-восточный склон», дата и время, — и приказал двигаться дальше без задержки.