Старший лейтенант заметно ускорил шаг, хотя до этого держал ровный темп. Никто из группы лишних вопросов не задавал, но все чувствовали, что находки были не случайны. Чем глубже они уходили в падь, тем сильнее становилось ощущение, что кто-то идёт впереди, убирая за собой всё лишнее, но время от времени оставляя метки, возможно, не для них, а для кого-то другого.
С каждым часом группа продвигалась глубже, и старший лейтенант Климов всё чаще вносил в дневник информацию о странной пустоте: не встречалось беличьих дорожек, не было тонких тёмных черточек ласок, не попадались привычные для этих мест распушенные хвостами следы соболей. Были лишь редкие мышиные шевеления под снегом, слышимые тонким потрескиванием. Но и они стихали, стоило остановиться. В редких просветах над распадками попадались следы ветра: высокие пыльные султаны-пороши, перебрасываемые с карнизов. На них не было ни одного свежего рисунка лап или копыт.
На вечерней стоянке, устроенной у низкой прогалины, заросшей молодыми елями, обнаружился валун с ровной плоскостью, на которой лежала свежая лосиная кость. Срез блестел, в мякоти сохранялась влажность, и при этом снег вокруг валуна был гладким, как выметенный. В отчёт внесли не только расположение и состояние кости, но и возможную высоту подъёма при переносе. Чтобы положить предмет на плоскость валуна без следов подхода, требовалась или длинная жердь, или точный бросок, или навык, позволяющий карабкаться без следа, что само по себе не выглядело невозможным, но требовало тренировки.
Ночевали в полуразрушенном стане с закопчённой печью-каменкой. На полке у печи лежали обмятые холщовые ленты, когда-то служившие для подвязки груза. На одной ленте заметили маленький узелок из волос, перемотанный жилой. Волос был грубым, темноватым, с редким подпушком и при этом слишком толстым для человеческого. Такие узелки встречались в этнографических описаниях охотничьих примет как обереги пути. Но в данном случае он лежал не на виду, а в тени балки, как часть личного скарба, забытая или оставленная намеренно.
Ночью каждый часовой обход отмечал одно и то же — глухие удары в глубине леса, словно кто-то размеренно бил по пустому стволу. В часовом журнале появились ровные записи о времени и направлениях звуков, без интерпретаций и ссылок на легенды. Утро принесло новые подробности. За станом, на ровной площадке, нашлись три неглубокие лунки в снегу, расположенные почти правильным треугольником. Их края были утрамбованы и подмёрзли — знак, что кто-то стоял здесь недавно, недолго и неподвижно. Чуть дальше, у кромки кустарника, обнаружился невысокий шалашик из тонких веточек. Внутри лежала ость оленьей шерсти и тонкая щепка, на одном конце которой оставалось пятно засохшей крови. Такие закладки иногда делали охотники при долгих переходах, оставляя ориентир с собственным знаком. Здесь знака не было, а закладка стояла для того, кто умеет смотреть в нужном горизонте.
Дальнейший путь стягивался в узкий проход между двумя склонами. На развалах поваленных деревьев нашлась выемка с наслоениями мелких волосков, в которую, судя по блеску, регулярно вставляли что-то гладкое, возможно, костыль, древко или рукоять. Недалеко от этого места, в небольшом углублении, Левченко нащупал и извлёк плоский железный предмет с едва читаемой клеймовкой. После очистки щёткой проступили буквы дореволюционного образца. Вероятно, старый капканный зажим или деталь из набора для починки не позднее первой декады двадцатого века. Рядом с находкой снег пропитался ржавым порошком. Анализ на месте невозможен, предмет упаковали в маслёнку и занесли в перечень.
К полудню добрались до невысокой седловины, откуда вниз, к юго-востоку, открывался распадок, известный по старым листам как «падь Чёрная». По осыпи, ближе к левому краю распадка, обнаружилась цепь неглубоких следов с характерной особенностью: передний край с тремя округлыми выступами, задняя вытяжка, похожая на пятку, лёгкий завал оси шага внутрь. Будто при движении работала не лапа и не сапог, а нечто промежуточное, способное одинаково держать равновесие на насте и на голом камне. По шагу выходило, что существо или человек, оставлявший эти вмятины, двигался не спеша, но без остановок, и время от времени менял высоту тропы.
У границы распадка, где ветер сдувал снег, открывалась тонкая дорожка серого камня. На одном из камней лежала короткая косичка из шерсти, перевитая жилой. Такой завязке придали форму петли, способной цепляться за сучки и крепления. Шерсть в косичке была неоднородной: плотный остевой волос чередовался с мягкими подпушными нитями. Предмет сняли и спрятали, а в журнал внесли подробности без гипотез. Поскольку подобные сигнальные ленты встречались в описаниях таёжных промыслов и могли принадлежать человеку.
На дне распадка снег звенел при малейшем касании, и это звенящее усиливалось, когда поверху проходил редкий порыв. Лошади в упряжке повели себя беспокойно, время от времени поджимая губу и втягивая воздух. Через время вдали от левого края распадка что-то коротко и глухо хлопнуло, словно кто-то ударил по пустому стволу. Через промежуток времени такой же звук пришёл справа, как ответ. В часовом журнале это легло как последовательность с указанием интервалов и направлений, без эмоциональных пометок.
Стоянку устроили под серой скалой, где кромка ветра была заметно ниже. При разборе запасов в одном мешке обнаружилась лоскутная полоса серого сукна со штампом леспромхоза из Байкальского района. На краю полосы виднелась машинная перфорация крошечных проколов. Такие перфорации делали для крепления бирок, и это связывалось с недавней потерей груза на зимнике, хотя уверенности не было.
Когда печь разгорелась, на внутренней стороне крыши и поперечин показались старые закопчённые пятна. В некоторых пятнах копоти проступали круглые отпечатки, похожие на ладонь, но с вытянутыми, почти одинаковыми по толщине фалангами. Отпечатки начерчены копотью, и они шли поверх прежних слоёв. Подобные знаки встречались в таёжных избах как чертежи на удачу. Эти отпечатки были не лишены человеческой логики и задавали иной ряд ассоциаций.
Перед сном повторили маршрут следующего дня. Линии на карте сходились к глубинной части распадка, где по старым листам, подписанным землемером Петром Латухиным, в 1908 году тянулась сеть глухих падей. Землемер этим участкам названий не дал, ограничившись описанием рельефа и замечанием о непривычном хищнике, облюбовавшем верхние части распадка. В записях землемера была короткая строчка: «В верхнем распадке живёт один охотник старого рода. Не трогает, если его не тревожить. Ставит три камня — знак, что дорога закрыта». В подшивке сохранилась ещё одна заметка, датированная 1911 годом, о пропаже двух артельщиков. Место пропажи обозначалось фразой «на входе в Чёрную».
Эти строки знания не прибавляли, но давали опору памяти маршрута, накладывая старые ходы на нынешний путь, как кальки. Изучив старые записи, старший лейтенант в тот момент им должного значения не придал и никому не сказал. Но глубоко в сознании застряло какое-то чужое и необъяснимое чувство.
Ночь принесла ещё один стойкий мотив. Раз в час или чуть чаще в глубине леса повторялись одиночные удары, короткие и глухие. Направление сначала держалось на восток, затем ушло на юг и снова вернулось. А на рассвете, у подножья валуна, группа обнаружила несколько четких продолговатых отпечатков, уже знакомых по форме и по виду. Только на этот раз шаги были более уверенными и глубокими. Рядом, в двух шагах, на мёрзлом мху, лежали три гладких камешка, положенные в ряд. Они были одинаковой величины, что в условиях этого распадка было необычно. Округлые камни с ровной шлифовкой встречались лишь в определённой жиле ниже по течению, до которой группа ещё не доходила.
К середине дня линия маршрута замкнулась на дальнюю часть пади Чёрной. В одном из склонов обнаружилась неглубокая ниша, в которой лежали пять костяных обломков. Четыре были лосиными, а пятый принадлежал меньшему зверю, возможно, косуле, и все срезы показывали ровную работу, без распилов, чисто ножом. Ниша располагалась на высоте выше человеческих плеч на полкорпуса, до неё добирались, судя по следам, через выступы, которые держали узкую опору, и в эту опору вмёрзли редкие шерстинки.
Когда стемнело ранее обычного, над распадком обострился знакомый глухой стук. Но теперь к нему примешался слабый скрип, очень похожий на звук, когда под подошвой ломается тонкая наледь. После этого у входа в стан обнаружили свежие точечные метки, тянущиеся по прямой к краю кустарника. Лента из этих меток оборвалась у тёмного пятна, где в снегу лежал вымотанный из жилы узкий шнур с оборванной петлёй, и на внутренней стороне петли, на сгибе, держался один-единственный посеревший волос с упругим стержнем.
Маршрут следующего дня вёл к сужению распадка, где по рельефу должна была быть естественная ловчая горловина — место, на котором проще всего перехватить идущего впереди. Следователь Климов понимал, что по всем оставленным приметам, в виде следов на коре, утрамбованных лунок, разложенных костей и косичек из шерсти, в Чернолесе действовал не зверь и не человек, а нечто, что знало лес на уровне подстилки и камня, владело охотничьей технической мелочью и в то же время оставляло метки, которые любой опытный промысловик счёл бы чужими. Никаких нарушений реальности не наблюдалось, только настойчивость и точность в обращении с пространством. И это, возможно, было наиболее тревожным признаком перед входом в самую узкую часть распадка, где любая ошибка могла стоить дороже, чем один неверный шаг на льду.
Утро в пади Чёрной началось с редкой неподвижности воздуха. Линия маршрута упиралась в естественную горловину, где склоны сходились почти без просветов, и даже редкий свет не разрезал сумерек, а только обозначал серые рёбра каменных выступов. В архивной пометке, сделанной в 1908 году землемером Петром Латухиным, эта точка была отмечена как граница угодий.
Под ногами лежала ровная, однотонная корка наста, на которой выделялись многочисленные знакомые углубления. Отпечатки лежали везде, и это насторожило участников группы: они зашли на территорию охотника.
Дальше начинался короткий, но утомительный подъём по уступам, где наст натянулся поверх ледяных лбов камней. Лошади были оставлены внизу на ровной площадке, упряжь проверена и закреплена. На правом краю распадка тянулся бурелом с тёмным подлеском, на левом — косые полки, уходившие в глубину. И на первой же из них нашлась серия плоских сбитых пятен, похожих на следы борьбы или спешного разворота крупного тела. В центре одного пятна лежала лосиная голова с ровно снятыми рогами. Срез по костной ткани был чист, без задиров, словно работа велась острым, ухоженным лезвием, а по краям лобной кости поблескивала хрупкая кайма инея, образующаяся в первые сутки от охлаждения свежего материала. Вокруг темнели пятна крови с плотной ледяной коркой, а дальше к склону, касаясь края заледеневшего пятна, тянулись знакомые отпечатки.
В тот момент, когда техник Алексей Романов, поставив колено на край сбитого пятна, приготовил фотоаппарат ФЭД и выверил резкость, с правого края, за выступом скалы, что-то коротко и глухо ударило — будто тяжёлым предметом хлопнули по полой древесине. Удар эхо не сопровождало, звук срезало ближними стволами, и от этого он показался ближе, чем мог быть. Через полминуты удар повторился, но чуть ниже по склону, а затем тишина снова сомкнулась.
В журнал вошла строка с временем и азимутом, и вслед за этим началось то, ради чего собирались все предыдущие доказательства. В тени правой террасы, на кромке каменной площадки, проявилась фигура. Силуэт выделился не рывком, а мягким появлением, как если бы тёмная масса отделилась от такой же тёмной стены. И в этом разделении стало понятно соотношение плеч и бёдер, вытянутость корпуса и непривычная длина рук, свисающих чуть ниже линии бедра. Его рост превосходил средний, осанка казалась выдвинутой вперёд, будто плечевой пояс нес непрерывную нагрузку. В верхней части силуэта, там, где в человеческой фигуре находится лицо, срединная линия оставалась в тени, и только когда свет, просочившись из узкой щели между кронами, коснулся этой области, на долю секунды проявились два тусклых отражения, зеленовато-жёлтых, похожих на свет, который в сумерках дают звериные зрачки. Отражение было слишком кратким, чтобы уверенно его квалифицировать, но достаточно точным, чтобы внести его в протокол как световое явление на уровне глазной линии.
Фигура не двигалась резкими импульсами. Она слегка изменяла центр тяжести, как крупный зверь, подготавливающий шаг на ненадёжной опоре, и в этой сдержанности чувствовался опыт обращения со скользкой поверхностью. Фигура сделала первый шаг вперёд, и он отличался непривычной мягкостью для крупной массы. Опора уходила в наст без хруста, будто под подушкой лапы лежал слой, распределяющий давление. При втором шаге было заметно, что передний край ступни выносится далеко, почти бесшумно, а пятка опускается плавно, не оставляя чёткой вмятины.
Между площадкой и наблюдателями сохранялось около пятнадцати метров. Это расстояние, на котором слышно собственное дыхание, а каждый переступ улавливается кожей лица. Лошади внизу, за каменным выступом, отреагировали на изменения обстановки раньше людей. Их сопение перешло в прерывистое втягивание воздуха, копыта начали перебирать наст без приказа, и в этом не было паники, только напряжённая готовность к развороту.
Ни Климов, ни кто-либо из членов группы не поднял оружие. Это решение не обсуждалось и не требовало команды. Было очевидно, что дистанция и поведение объекта не несут прямой угрозы. Он не сокращал расстояние, не демонстрировал агрессии, а в его присутствии была какая-то чуждая, но не враждебная направленность. Ощущалось, что шаг в сторону конфликта приведёт к непредсказуемым последствиям, и каждый, кто стоял на террасе, инстинктивно этого избегал.
Дальнейшее перемещение прошло в плоскости террасы. Объект двинулся влево к густому бурелому и исчез за навесом поваленных стволов, оставив на гладкой поверхности два полупрозрачных отпечатка, быстро взявшихся инеем. Мгновение спустя с верхней кромки террасы донёсся глухой короткий стук, словно палкой ударили по пустому стволу, и почти одновременно на фоне ровного инея медленно опустилась косичка из волос, перевитая жилой.
Существо не нападало. Оно как будто обозначило своё присутствие и оставило метку, а затем вернулось в тень, оставив их на границе своей территории. Для Климова это стало подтверждением того, что в пади они не хозяева, а временные гости, и хозяин отпустил их по собственной воле.
На закате, когда группа уже планировала расположиться на ночёвку в заброшенной избушке у Старого Зимовья, они нашли ровный ряд из трёх плоских камешков одинакового размера. Камешки были уложены в линию, совпадающую с курсом движения на юг. Это был ещё один знак от хозяина пади.
Когда солнце уже почти скрылось, из верхней части распадка протянулся низкий, ровный и лишённый вибрации звук, который по высоте не совпадал ни с воем, ни с человеческим зовом. Его окончание оборвалось резко, без затухания, как обрезают леску.
В старой избушке, когда Климов расставлял снаряжение, доска под сапогом в дальнем углу отозвалась глухим звуком, не похожим на пустоту подпола, а скорее на скрытую нишу. Он присел, отодвинул слой инея и грязи и поддел шилом край доски; та приподнялась с тихим треском, открыв узкий проём. Внутри лежал плотный свёрток, обмотанный сыромятной кожей, а сверху находилась высохшая косичка из волос, перетянутая сухожилием.
Под кожей оказался блокнот в брезентовой обложке, потемневшей от времени и влаги. Чернила выцвели, но почерк был разборчив. Автор, назвавшийся Савелием, писал:
«Встретил его у речки внизу. Сначала подумал — волк, но встал он на две ноги. Глаза как у человека, но смотрит так, что понимаешь — не свой.
Не любит, когда заходят за камень у устья распадка. Ставит три камня, чтобы не шли. Кто камни обойдёт, того он сам забирает.
Зимой метит косой косичкой из волос и жилы, вешает на сосну на высоте плеча. Это знак, что он рядом ходит. Я туда больше не хожу».
На последней странице неровной рукой было написано: «Если читаешь, значит нашёл мой дом. Уходи до темноты. Если останешься, он придет и за тобой».
Следователь закрыл блокнот, завернул его обратно в кожу и спрятал в вещмешок; другим сразу ничего не сказал. Когда утром они услышали за избушкой протяжный звук, будто кто-то медленно провёл ладонью по стволу дерева, Климов коротко приказал собираться. Решение уходить пришло быстро, без обсуждений. Каждый понимал, что слова из блокнота и их собственные наблюдения совпадают слишком точно, чтобы это можно было списать на охотничьи суеверия.
Вскоре группа спустилась по тропе к распадку. Здесь снег был рыхлый, с тёмными подплывами — следы давнего костра. И тогда на противоположной террасе, за редким кустарником, показалась фигура — высокая, широкоплечая, с вытянутой линией рук, в длинном тёмном силуэте. Она стояла неподвижно, наклонив голову, как будто прислушивалась. Расстояние было слишком велико, чтобы разобрать лицо, но Климову хватило одного взгляда. В этой позе, в этом наклоне головы было что-то слишком осмысленное для зверя и слишком чужое для человека. Вскоре фигура медленно повернулась и ушла в сторону леса, без звука, словно ступала не по снегу, а по мягкой траве.
Через несколько секунд донёсся глухой удар, будто кто-то бил в пустое дерево. Именно в этот момент решение уйти окончательно закрепилось. Не спеша, без обсуждений, группа начала спуск кустом, оставляя за собой Чёрную падь с её знаками, тишиной и чужим взглядом из глубины леса.
Прежде чем двинуться вниз по оси распадка, в дневнике появилась итоговая запись за сутки: «Контакт визуальный состоялся. Поведение объекта: наблюдение, отсутствие прямой агрессии, демонстрация присутствия серии знаков — косичка, ряд камней, лунки, запах. Рекомендация — продолжить маршрут на юг, избегая флангового охвата с фиксацией всех звуковых и вещественных явлений».
С этой записью маршрут потянулся дальше, по упругому насту, в сторону, где по всем приметам сходились и старые архивные точки, и свежие метки невидимого охотника. Охотник умел обустраивать лес так, как обустраивают жилища, и хранил в себе непостижимую логику пространства, в котором каждый камень, каждая лунка, каждый удар по пустому стволу имели собственное предназначение.
Отход из пади Чёрной начали в тот же день. Погода переменилась незаметно. Мороз стал суше, и шаги начали отдавать лёгким хрустом. Лес, словно державший их всё это время, начал уступать. Плотные заросли елей раздвинулись, и между стволами появились проходы, и исчезло ощущение, что тропа сама подстраивается под движение группы. Климов отметил это в блокноте как признак смены условий, но сам понимал, что причина может быть куда проще — они вышли за невидимую черту, которая отделяла распадок от остальной тайги.
После пересечения небольшого перевала вышли к Старому Зимнику. Дальше дорога шла вдоль притока Керенги. На пути им всё ещё попадались следы пребывания в этом месте. На повороте к Зимнику стоял свежий знак: три камня одинакового размера, выложенные в линию, направленную прямо в сторону их спины, туда, откуда они пришли. А на льду, рядом с полыньёй, Романов заметил тонкую полоску жира, вытянувшуюся по диагонали. Она пахла так же, как косичка из волос, найденная в распадке.
К вечеру они вышли к окраине села Тагна. В селе мешочек с изъятыми предметами передали в районное управление. Фотоплёнки, отснятые Романовым, отправили в лабораторию при областном центре. Мария Вершинина отвезла образцы жира и волос в санитарно-химическую лабораторию. После возвращения группы в Иркутск все эти материалы были приобщены к делу под грифом «Секретно».
Официальная версия, зафиксированная в отчётах, сводилась к следующему: «Признаков организованной диверсионной деятельности не выявлено. Имеются единичные аномалии в поведении фауны, зафиксированы следы крупного хищника неустановленного вида, обнаружены предметы неизвестного назначения, вероятно, охотничьего обихода. Рекомендуется дальнейший вход в район Чёрной пади ограничить». Материалы, изъятые в зимовье — блокнот Савелия, косички, записи о знаках — были помещены в отдельную папку с отметкой «Для внутреннего пользования, проверить при случае в ходе этнографических исследований».
Неофициально Климов говорил, что решение уйти из пади пришло не из-за страха, а из-за понимания простого правила: в тайге есть места, куда можно войти только один раз. Он не называл существо оборотнем или последним охотником, но всегда подчёркивал, что тот, кто их встретил, не сделал ни одного движения, способного привести к столкновению. И это молчаливое взаимное согласие оказалось достаточным, чтобы разойтись без потерь.
В последующие годы в падь не заходили ни оперативники, ни охотники. Иногда с дальних кордонов доносились рассказы о трёх камнях на тропе, свежих косичках и тихом стуке по дереву. Все эти сведения стекались в архив, не меняя итоговой формулировки: «Тема закрыта, вход не рекомендован». Дело было окончательно переведено в разряд архивных в 1954 году.
Старшее поколение относилось к последнему охотнику с уважением и осторожностью, считая его хозяином пади. Молодёжь, слышавшая истории лишь в пересказах, воспринимала их как часть охотничьего фольклора, но избегала заходить в район, где были зафиксированы знаки. В устных традициях сохранялось правило: «Если он тебя увидел и отпустил, второй раз не возвращайся». А в Тагне, в домах старых охотников, до сих пор говорят, что если в лесу вам встретятся три камня, выложенные в линию, лучше повернуть назад, даже если до цели остался всего день пути.
В конце шестидесятых годов в личном архиве старшего лейтенанта Климова, уже после его смерти, была найдена заметка, короткая, почти без эмоций:
«Чёрная падь, зима 42-го. Встреча была честной. Он вышел так, чтобы мы его увидели, и остался на своём расстоянии, а мы — на своём. Я не стрелял, потому, что не было для этого основания. Он не нападал и не гнал, только показал, что место занято. Всё, что потом писали в отчётах — про следы, про косички, про камни — это правда, но это не главное. Главное — он нас отпустил. Второго раза такого не будет. Если когда-нибудь кто-то прочтёт эти строки и решит туда пойти, пусть знает: в Чёрной Пади чужих терпят только один раз».