Глава третья
Дождь смывал пепел и кровь, превращая двор в чёрную жижу. Берн стоял под навесом, глядя на призраков в мокрых плащах. Его крепость была раной в камне, а люди в ней — тенями.
Рован подошёл, его глаза были пусты.
— Стрел на три перестрелки. Смолы — две бочки. Еды на четыре дня. Людей — сорок пять, кто может держать оружие.
— Они вернутся завтра, — сказал Берн. — Им нужен только провал.
— Мы его не удержим.
— Нет.
Они молча слушали, как дождь бьёт по железу. Решение висело в воздухе, тяжёлое и невыносимое.
---
Они собрались у лестницы — сорок пять измождённых теней под осенним ливнем. В их взглядах не было надежды, только усталая покорность.
Берн взошёл на ступени. Вода стекала с его плаща.
— Посмотрите друг на друга, — начал он, и голос прозвучал непривычно низко и ясно. — Я вижу не солдат. Я вижу людей, которые три дня грызли гранит зубами. Кто стоял, когда кости просили упасть.
Он сделал паузу, дав словам просочиться сквозь усталость.
— Там, за стенами, они считают нас цифрой. «Сорок пять». Удобно стереть. Но мы — последний коготь спящего льва. Мы — камень в горле у всей их армии!
В толпе кто-то выпрямил спину.
— Они думают, что принесут нам смерть! — голос Берна сорвался в хриплый рёв. — Они ошибаются! Они принесут шанс! Шанс показать, из какой стали куётся воин Аэльгарна! Когда в жилах вместо крови — грязь и усталость, а в руках — последняя, зазубренная сталь!
Он спустился на ступеньку ниже.
— Да, нас мало. Да, завтра многие лягут в эту землю. Но вопрос не в том, умрём ли мы. Вопрос — как. Как стадо, сложившее оружие в надежде на милость? Или как воины, заставив их заплатить за каждый шаг такой ценой, что легенда об этом дне будет жечь их внуков стыдом?!
Тишина стала звенящей. Пустота в глазах начала тлеть углем.
— Я не буду лгать. Чуда не будет. Есть только мы. Эта стена. И наш выбор. — Берн ткнул пальцем в грудь ближайшему солдату. — Ты позволишь им сказать, что твой отец вырастил труса? — Он перевёл взгляд на старого Ларса. — Ты, отдавший стене тридцать лет, уйдёшь с неё в последний час?
Он снова поднялся, и его фигура показалась незыблемой, как сам утёс.
— Империя Аэльгарн не в тронных залах! Она — здесь! В каждом камне, который мы не отдали! Они хотят нашу землю? Пусть возьмут. Килограмм за килограммом. Наш камень — за их плоть! И когда их император будет пить вино, пусть вкус его будет горьким. Горьким от памяти о цене, которую заплатили его легионы за клочок земли, который мы не отдали, а продали! Дорого! Так дорого, что их победа будет пахнуть поражением!
Сорок пять глоток выдохнули хриплый рык. Кулаки сжались. Спины распрямились. В мёртвых глазах зажглись огоньки яростного, обречённого согласия.
— Так решайте! — голос Берна стал холодной сталью. — Кто хочет бежать — ворота открыты. Но те, кто останется со мной… мы будем драться не за жизнь. Не за победу. Мы будем драться за цену. За ту цену, которую Каэлион заплатит за наш пепел! ЗА АЭЛЬГАРН!
— ЗА АЭЛЬГАРН! — грохнуло в ответ один раз. Сухо, хрипло, с концентрированной ненавистью.
Никто не пошёл к колодцу. Никто не повернулся к воротам. Они стояли. Мокрые, израненные, обречённые. Но теперь — как одно целое.
Берн сошёл со ступеней. Внутри осталась ледяная пустота, но дело было сделано. Он зажёг в них последний огонь, на котором можно было сгореть, но не сдаться.
— Занять позиции, — тихо сказал он Ровану. — Всё, что может гореть — к провалу. Всё, что может колоть — на стены. Мы не будем их останавливать. Мы будем их считать. Каждого.
Он пошёл к чёрной дыре в камне, за которой лежало его последнее завтра. Теперь он шёл не один. За его спиной дышала сорокпятиголовая тень, готовая превратиться в легенду — кровавую, короткую и беспощадную. Легенду о цене.