Глава вторая
Тишина третьей ночи была самой лживой. Она не приносила покоя, она приносила кошмары наяву.
Каэлионцы зажгли равнину. Десятки костров вспыхнули в темноте, отбрасывая чудовищные, пляшущие тени на склоны Утёса. Это был спектакль для сломленных нервов. Берн стоял на своём месте, сжимая деревянный ковш с остывшим бульоном. Он не чувствовал вкуса — только тонкую, назойливую дрожь в самом камне под ногами. То ли от далёких ударов тарана, то ли крепость начала сдавать.
Рован подошёл, и тот самый нерв на его щеке теперь дёргался не переставая.
— Они не спят. И мы не спим. Люди на восточном участке засыпают на ходу. Сегодня Арвин упал с лестницы. Сломал руку. Не от стрелы, Берн. Просто заснул и упал.
Берн отпил глоток. Жидкость была жирной и противной.
— Поставь на восток двойные посты. Пусть сменяются каждый час. Не стой — пусть ходят. Холодный воздух в лицо будит.
— Они и так еле держатся…
— Они будут держаться, пока мы их заставляем, — перебил Берн. Он посмотрел на Рована пристально. Тот был не уставшим. Он был стертым, как старый ремень. — А ты когда спал в последний раз?
— Как и ты. Не помню.
— Это не ответ. Иди в казарму. Два часа.
— Не могу. Если я уйду…
— Если ты рухнешь замертво, они разбегутся, — Берн говорил тихо, но каждое слово было как гвоздь. — Два часа. Не просьба. Иди.
Рован хотел возразить, но только кивнул. Его плечи сгорбились под невидимым грузом. Он развернулся и поплёкся вдоль стены, пошатываясь.
Берн смотрел ему вслед и знал, что солгал. У него не было лишних людей, чтобы усыпить Рована силой. Предел был близок. И пределом этим управляло нечто хрупкое и ненадёжное внутри каждого.
Он выплеснул остатки бульона в темноту. Бессмысленный жест. Но хоть что-то.
С востока донёсся крик — не боевой, а визгливый, полный чистого ужаса. Потом ещё один. Берн вздохнул. Его минута покоя кончилась.
На восточном участке молодой лучник, тот самый, что плакал у котла, бился в истерике. Он отбивался от своих же товарищей, глаза его были безумными и пустыми.
— Они везде! В тенях! Чёрные, скользкие, лезут по стенам!
Его вой поднимался над стоном ветра, заразительный и страшный. Паника — хуже чумы. Её нужно было резать, не давая расползтись.
Берн не кричал. Он шагнул вперёд и со всей силы ударил парня по лицу.
Удар был жёстким, точным, без злобы. Голова юноши дёрнулась назад. Вой оборвался. Наступила тишина, в которой было слышно только его тяжёлое, свистящее дыхание. По щеке из разбитой губы ползла алая полоса.
— Никто не лезет, — сказал Берн ровно, глядя ему в опустевшие глаза. — Это тени от их костров. Они играют с тобой. И ты им подыгрываешь. Понял?
Парень беззвучно кивнул.
— Уведите его вниз. В холодный погреб. Пусть просидит до утра один. Дать воды. И прислать мне сюда замену.
Его увели. Берн смотрел на пляшущие внизу огни. Они играют с нами. Дешёвый, но работающий приём. Они ломали не стены. Они ломали сон. Рассудок.
Где-то в темноте взвилась одинокая зелёная ракета каэлионцев. Не сигнал к атаке. Насмешка. Мы здесь. Мы не спим. А вы?
Берн сжал кулаки. Боль в запястье, которую он причинил себе днём, отозвалась тупым звоном. Хорошо. Боль напоминала, что он ещё жив.
Он подозвал сержанта.
— Сменить всех, кто на постах больше четырёх часов. Дать по глотку кислого вина. И передай: если увидишь в темноте то, чего не может быть — не ори. Плюнь, перекрестись и доложи мне. Тихо.
— Понятно, комендант.
Берн остался один. Ночь была долгой. А за ней должен был прийти день. И с ним — настоящий штурм. Он это знал.
Он посмотрел на свои руки. Мизинец правой снова дрожал. На этот раз Берн не стал его останавливать. Он просто смотрел, как тот бьётся в мелкой, нервной пляске. Маленькое предательство собственного тела.
Внизу таран снова начал свой мерный стук.
Бум. Бум. Бум.
Берн прислонился спиной к камню и дал векам сомкнуться. Не спать. Просто не видеть. Всего на один удар тарана. На два.
На три.
---
Рассвет пришёл не со светом, а со звуком.
Тихий, печальный шелест, будто где-то просыпалась гигантская горсть песка. Потом — глухой, мягкий удар, от которого дрогнула не стена, а сама земля.
Берн открыл глаза. В сером свете он увидел это.
На участке между Северной башней и воротами стена не рухнула. Она осела. Массивный пояс кладки просел вниз на целый ярд, наклонившись вперёд, как пьяный великан. Из чёрной раны в земле торчали обломки фундамента, похожие на сломанные кости. Пыль медленно клубилась над провалом.
Никто не кричал. Все просто смотрели. Этот беззвучный ужас был страшнее любой паники.
Берн подошёл к краю и заглянул вниз. Не в пролом — в провал. Таран выбил из-под стены древнюю, сырую почву. Он защищал камень, но забыл про землю под ним. Его расчёт дал сбой.
Рован подбежал, и в его глазах читалось не ужас, а обречённое понимание.
— Фундамент... на глине. Старые отчёты говорили... Мы не проверяли...
«Мы». Берн мысленно перечеркнул это слово. Он не проверил.
Из лагеря Каэлиона донёсся протяжный, ликующий гул. Они увидели. Они поняли.
Берн отступил от края. Его мозг, онемевший на секунду, заработал с лихорадочной скоростью. Вариантов не было. Только один.
— Рован. Отвести всех с этого участка. На пятьдесят шагов. Сейчас же.
— Но пролом...
— Это не пролом. Это могила для тех, кто попытается его загородить. — Берн повернулся к гонцам. — Всё, что горит. Всё масло, смолу, дёготь, старые балки, солому — тащить сюда. Складывать за этим местом.
— Мы... сжигаем крепость? — кто-то пролепетал.
Берн посмотрел на него пустыми глазами.
— Нет. Мы меняем оборону. Они пойдут через провал. Мы встретим их огнём. Сделаем из этой дыры кузнечный горн.
Он не стал ждать. Он сам двинулся к складу, сгребая в охапку промасленные тряпки. Его руки действовали сами. Им нужно было время. Хотя бы час.
Когда первая телега с балками подкатила к провалу, снаружи послышались победные рога Каэлиона. Они собирались идти на приступ.
Берн стоял у растущей кучи хлама и смотрел на наклонившуюся стену. Она была ещё величественна. Но внутри — мертва. Он положил руку на холодный камень.
— Прости, — прошептал он так тихо, что никто не услышал.
Потом обернулся и закричал, и в его голосе впервые зазвучало не холодное железо, а хриплое, яростное пламя:
— Лейте всё масло в провал! И готовьте факелы! Пусть приходят греться!
---
Они пришли не с первыми лучами. Они пришли с дымом.
Каэлионцы подожгли кучи сырого хвороста прямо перед провалом. Густой, едкий, белесый дым пополз вверх, заливая двор. Это было ослепление.
Берн, стоя за баррикадой из телег и мешков, увидел мир сузившимся до серой пелены. Звуки стали чужими, приглушёнными: сдавленные команды, лязг, собственный разрывающий горло кашель.
— Факелы! Держите высоко! Не видеть — значит слушать!
Он прижал мокрый лоскут к лицу и слушал. Сквозь шум в висках пробивался тяжёлый топот. Не бег. Осторожное движение множества ног по земле провала. И лязг железа о камень. Они лезут.
Первая тень материализовалась из дыма справа. Не человек — щит. Огромный, обшитый железом. За ним — ещё один. Они шли «черепахой». Берн ждал.
Их было уже два десятка, когда он поднял руку.
— Теперь.
С десяток факелов взметнулся в воздух и полетел в кучу хлама, в уголь, в пропитанные маслом балки. Первые факелы упали, зашипели. На секунду ничего.
Потом огонь вздохнул.
Глубоким, багровым дыханием, которое разорвало дым снизу. Пламя лизнуло балки, с треском побежало по соломе, вырвалось вверх сплошной, ревущей стеной жара. Она встала между провалом и баррикадой. Живая, пляшущая преграда.
Крики пришли из огня. Не боевые — животные, полные агонии. «Черепаха» рассыпалась. Люди метались в эпицентре, превращаясь в живые факелы. Берн видел, как одна фигура, объятая пламенем, сделала несколько подпрыгивающих шагов и рухнула, рассыпаясь угольками.
Но через стену пламени, с другого края, хлынули новые. Они бежали уже толпой, отчаянные, злые. Огонь сзади гнал их вперёд.
— Копья! — заорал Берн. — Держать строй! Бросить факелы — взять держак!
Огонь сделал своё. Теперь начиналась мясорубка.
Первый каэлионец, пробившийся сквозь дым, был без щита, с обгоревшим плащом. Он влетел на баррикаду, цепляясь за мешки. Длинное древко копья, которое держал старый сержант Ларс, встретило его точно в шею, под забрало. Звук был тупым, мокрым. Человек захрипел, повис на копье и откатился вниз.
За ним полезли другие. Баррикада затрещала. Это был не бой, а бойня в тесноте и чаду. Берн выхватил тяжёлый боевой молот. Он видел, как рядом молодой парень, тот что таскал уголь, получил удар алебардой в бок и упал, крича. Видел, как Рован, с безумными глазами, рубил коротким мечом в гущу, не замечая, что его заходят сбоку.
Берн шагнул вперёд. Молот со свистом опустился на плечо солдата, целившегося в Рована. Кость хрустнула под пластинами. Человек взвыл. Берн не стал добивать. Он уже разворачивался к следующему.
Запах. Боги, запах. Он перекрывал всё: гарь, кровь, горелое мясо. Воздух стал густым и липким.
Они отбивали эту волну. Какую по счёту — Берн не знал. Пламя позади начало слабеть, но дым стал ещё чернее. В просветах Берн увидел, что провал всё ещё рождает новые фигуры. Их было меньше. Но они шли.
Он отступил за баррикаду, оперся на колено. Рука с молотом дрожала от чистой усталости. Вдруг он заметил в дыму слева, у основания стены, движение. Не солдаты. Двое с большой киркой. Они уперли железный клюв в треснувший фундамент уцелевшей части стены и, раскачав, ударили.
Чинк.
Звук был негромким, но от него застыла кровь. Они не шли в лобовую. Они добивали стену. Рыхлили рану, чтобы обрушить ещё кусок и похоронить всех под камнями.
Берн выпрямился. Кричать было бесполезно. Он схватил валявшийся арбалет, нащупал в грязи болт, натянул тетиву — движения были медленными, неуклюжими. Прицелился в спину ближайшего рабочего, в щель между шлемом и наплечником. Выстрелил.
Болт ушёл в дым. Человек вздрогнул и упал на колени. Второй обернулся, увидел Берна, но не побежал. Он поднял кирку и снова ударил в камень. Чинк.
Берн бросил арбалет и снова взял молот. Ему нужно было пройти двадцать шагов через хаос, чтобы остановить одного человека с киркой. Двадцать шагов, которые могли стать последними.
Он сделал первый шаг. Потом второй. Мир плыл. Оставалась только цель. И тихий, неумолимый звук.
Чинк.
---
Берн так и не дошёл до сапёра.
Он сделал пять шагов, когда огромная каменная глыба — тот самый нависший пояс стены — с глухим стоном отделилась и рухнула вниз. Медленно, величаво. Она поглотила и сапёра с киркой, и группу каэлионцев, пытавшихся прорваться с фланга. Пыль взметнулась столбом, и на несколько долгих мгновений воцарилась оглушительная тишина.
Потом стихийный грохот сменился человеческим. Сначала — вопли заваленных. Потом — приглушённый, но ясный звук рога отступления из-за провала. Каэлионцы отходили. Штурм захлебнулся.
На баррикаде никто не кричал «ура». Они просто стояли. Или сидели. Или лежали.
Берн опустил молот. Древко было липким. Он обернулся.
Пламя догорало, оставляя чёрные, дымящиеся остова. Воздух дрожал от жара. И стояла тишина — тяжёлая, густая, переполненная всем, что в неё не выкричали.
Он пошёл вдоль баррикады. Ноги были ватными. Он смотрел на лица.
Старый Ларс сидел на мешке, прислонившись к телеге. Он смотрел в пустоту, одной рукой бессмысленно тёр залитое кровью лицо. Рядом с ним лежал молодой парень — тот самый, что таскал уголь. Глаза его были открыты и смотрели в небо. В боку зияла глубокая, мокрая рана. Берн узнал в нём того, кто вчера боялся теней. Теперь он ничего не боялся.
Дальше двое перевязывали третьего, который тихо стонал. А ещё дальше... солдат сидел на корточках и плакал. Молча, с ровными, бесшумными слезами. Он смотрел на свои руки, сжимал и разжимал их, будто не понимая, чьи они.
Берн прошёл мимо. Он искал Рована.
Нашёл его у дальнего края. Рован стоял на коленях, склонившись над телом каэлионского офицера. Короткий меч Рована торчал из горла врага. Но Рован не вытаскивал его. Он просто смотрел. Его плечи вздрагивали.
— Рован.
Тот медленно поднял голову. В его глазах не было облегчения. Была пустота.
— Он упал, — прошептал Рован сиплым, чужим голосом. — Поскользнулся на... на этом. — Он кивнул на кровавую лужу. — И я... я просто ткнул. Он даже не защищался. Просто упал.
Он говорил как ребёнок, который случайно разбил что-то дорогое.
Берн опустил руку на его плечо. Тот вздрогнул, но не отстранился. Под рукой Берн почувствовал, как всё тело Рована мелко дрожит.
— Встань, — тихо сказал Берн. — Нужно считать. Нужно убрать это. Пока они не вернулись.
Рован медленно поднялся. Он вытер лицо окровавленной рукой.
— Сколько? — спросил он, и голос его обрёл хрупкую твёрдость.
— Не знаю. Посчитаем. Соберём своих. Отдельно... их.
Берн обвёл взглядом двор. Всё, что они защищали, было теперь похоже на скотобойню. Победа. Вот её цена. Не захваченные знамёна, а вот это: молчаливый шок старика, пустые глаза юнца, тихие слёзы солдата и ледяная пустота в глазах его лучшего друга.
Он поднял молот. Рука снова подчинилась, но теперь это было движение автомата. Он больше не чувствовал усталости. Он не чувствовал ничего, кроме тяжёлого, холодного камня глубоко внутри.
— Собирай живых. Раненых — в подвал. Мёртвых... сложить у старой кузни. Их потом предадим земле. Если будет потом.
Он пошёл прочь, к провалу, к краю, заваленному свежим обломком. Нужно было оценить новый рельеф. Работа продолжалась.
Но когда он остался один, его рука сама потянулась к груди. Туда, где под дублетом лежала потрёпанная книжка с чертежами и расчётами. В ней были цифры, планы. Ни одного слова о том, как считать потерю в глазах своих людей. Ни одного чертежа для починки того, что ломается внутри.
Он глубоко вдохнул. Воздух всё ещё был горьким. Берн повернулся спиной к полю, к врагу. Его крепость была теперь грубой раной в камне, а его люди — тенями в дыму. Но они держались. Значит, и он будет держаться. Пока не кончится воля. Пока не рухнет последний камень. Или пока внутри не умолкнет этот тихий, надтреснутый звон — эхо только что уплаченной цены.