Ветер на вершине Утёса был другим. Он не выл в расщелинах, а бил в лицо ровно и упруго, неся с равнин Каэлиона запах дыма и стоячей воды. Берн оперся ладонями о парапет. Камень под руками был холодным и гладким, как шкура спящего зверя.
Он даже не смотрел на армию внизу — на этот копошащийся муравейник. Он считал. Считал удары копров о землю, повозки с баллистами, тени сборных башен. Его мозг, привыкший к этому за двадцать лет, сам переводил всё в цифры. Десять башен — сорок вёдер смолы на каждую, но треть не долетит, значит нужно пятнадцать бочек. Баллисты бьют раз в десять ударов сердца, камень в триста фунтов, ослабит кладку у Северной башни после пятого попадания.
— Комендант.
Рядом стоял Рован, его заместитель. На щеке у того дёргался нерв — мелко и часто, как у загнанной лошади.
— Рован, — кивнул Берн, не отрывая глаз от горизонта. — Сегодня они поведут башни. Держи людей у котлов на восточной стене. Не лить, пока не скажу. Пусть греются у огня. Это успокаивает.
Где-то внизу, в стане Каэлиона, заскрипел тесак о точильный камень. Звук долетел сюда, чистый и чужой. Берн сжал пальцы. Камень под ними не дрогнул.
Пока нет.
---
Первый пришёл звук.
Не крик, не рог — а низкий, скрежещущий вой, будто рвали толстый холст. Берн, стоявший у бойницы, почувствовал вибрацию в плитах под ногами раньше, чем услышал грохот. Первый камень врезался в скалу у самого подножия, взметнув фонтан бурой земли. Пристрелка.
— Башня «Южная»! — его голос прорубил нарастающий гул. — Ответный залп по координатам моего щита. Один снаряд. Экономьте камни.
Он высунул из бойницы большой круглый щит. Почти сразу в него угодил арбалетный болт. Древесина ахнула, но выдержала. Берн отдернул щит, взглянул на угол. Пристрелялись и по нему. Хорошие наводчики. Это был разговор. Тихий, вежливый, смертельный.
Второй камень прилетел точнее. Он ударил в стену на два яруса ниже. Удар был глухим, сокрушительным. Камень не пробил кладку, но Берн почувствовал, как огромный зуб скрежещет по кости. Сверху посыпалась известковая пыль. Где-то внизу, у Каэлиона, прорвался одобрительный рёв.
— Бьют по одному месту, — пробормотал Берн, стирая пыль с губ. — Хотят раскрошить. Глупо. Но работает.
Третий камень прилетел не оттуда. Он летел по высокой дуге, словно брошенная кем-то игральная кость. «Накрытие!» — крикнул кто-то, но это было уже поздно.
Камень ударил в самый гребень стены, отколов кусок карниза. Осколки гранита, размером с кулак, просвистели в воздухе смертельным дождём.
Один из них, плоский и острый как топор, ударил в спину молодого лучника у соседней бойницы. Тот не вскрикнул. Он просто хлопнул — резко выдохнул весь воздух из легких. Его отбросило вперед, он ударился грудью о камень и замер, обмякнув.
Тишина на участке стала густой и липкой. Все смотрели на эту согнутую спину и на тёмное пятно, быстро растекающееся по потертому дублету.
Берн двинулся первым. Его шаги гулко отдались по плитам. Он не стал переворачивать тело. Он поставил ногу на окровавленный камень, чтобы было удобнее, и заглянул в бойницу поверх плеча мертвеца. Башни на равнине подползали ближе. Скорость нормальная.
Потом он обернулся к двум резервистам, которые стояли у лестницы и не двигались.
— Вы. Уберите его. Быстро. Место нужно освободить.
Голос его был ровным, без злости и без жалости.
Один из солдат, парень с широким бледным лицом, просто смотрел на лужу, ползущую по стыкам плит.
— Я сказал — быстро! — голос Берна не повысился, но в нём появилась стальная жила, от которой оба вздрогнули. — Он своё сделал. Теперь ваша очередь. Уберите тело, засыпьте песком. Потом займите эту бойницу.
Пока они, спотыкаясь, тащили ещё тёплое тело, Берн думал уже о другом. Смерть лучника — не трагедия. Это поправка к плану.
— Рован!
Его заместитель подскочил, белый как мел.
— Перебрось сюда двух арбалетчиков с востока. И скажи лучникам рядом — расширить обстрел на пять градусов сюда. Чтобы дыры не было.
Он глянул на пятно. Песок, который кинул один из резервистов, уже впитывал кровь, превращаясь в грязную кашу. Скоро следа не останется. Только новый скол на камне — очередная метка в его расчётах.
Вдруг он вспомнил. Лицо этого парня, ещё живое, на вечерней проверке: «Комендант, а правда, что у каэлионцев лучшие луки?» Берн тогда что-то буркнул про качество дерева. Кажется, парень даже улыбнулся.
Теперь этот вопрос растворился в воздухе. Осталась только дыра в обороне, которую нужно было латать.
А снизу уже шёл новый звук — мерный, тяжёлый стук. Бум. Бум. Бум. Таран.
Знакомое ледяное чувство в желудке снова сжалось. Одна задача решена. Появляется следующая.
— Кипящее масло к главным воротам, — отдал он следующий приказ, и слова выходили лёгким парком. — И принесите мне отчёт по снарядам для катапульт. Все. Даже треснутые.
---
Таран стучал ровно, как пульс огромного сердца под ногами. Берн оперся о парапет, делая вид, что смотрит на вражеских лучников. На самом деле он просто давал отдых ногам. В икрах стояла тупая, свинцовая дрожь — не от страха, а от тридцати часов на ногах без сна.
Он сжал левую руку в кулак, потом разжал. Пальцы слушались с лёгким запозданием. Он перевёл взгляд на правую руку, лежавшую на камне.
Кончик мизинца мелко и часто дёргался. Сам по себе. Берн уставился на него, как на изменника. Он приказал ему остановиться. Мизинец дёргался дальше.
Раздражение, острое и жгучее, кольнуло его в переносицу. Медленно, слишком аккуратно, он поднял правую руку, взялся левой за запястье и сдавил изо всех сил. Ногти впились в кожу. Чистая, ясная боль пронзила запястье. Дрожь захлебнулась и затихла. На коже остались красные полумесяцы.
Боль — такой же инструмент. Как и всё остальное здесь.
Он оттолкнулся от парапета и заставил ноги идти. Обход. Надо делать обход. Его глаза, будто наждак, скользили по деталям: трещина не выросла; здесь люди зевают — пока ничего; тут, у котла, парень сидит, уткнувшись лбом в колени, плечи трясутся. Молится или плачет? Неважно. Лишь бы не мешал.
— Подъём, — сказал Берн, проходя мимо. Голос прозвучал негромко, но парень вздрогнул и поднял голову. Лицо было мокрым. — Иди умойся к цистерне. Две минуты. Потом на пост.
Простое дело. Смой всё. Вернись к работе.
Сам Берн чувствовал, как веки наливаются свинцом. Края мира начали расплываться. Это было хуже, чем страх. Это была слепота. Он зашёл в тень башни, убедился, что никто не видит, и резко, с силой провёл костяшками пальцев по закрытым глазам. Боль вспыхнула яркими искрами. Когда он открыл глаза, мир снова стал чёткими и жёстким. В глазах осталось чувство, будто их протёрли песком. Отлично.
Он вышел из тени как раз тогда, когда с восточного участка донеслось: «Зажигательные! Летят!»
Берн не побежал. Он развернулся и пошёл быстрым, экономным шагом. Усталость отступила, её отодвинула новая угроза. Зажигательные горшки — значит, хотят жечь деревянные настилы. Нужно сюда резерв с песком…
Мысли текли чётко. Но на подъёме по узкой лестнице его нога на миг замерла в воздухе, прежде чем найти ступень. Он не споткнулся. Просто… забыл на секунду, как ходить. Тело отказалось слушаться.
Он вцепился в грубую верёвку вместо перил и продолжил подъём, стиснув зубы. Тело предавало его. Потихоньку, но предавало. Он не имел права на сон. Только на контроль. И если для контроля нужно было причинять себе боль — он будет делать это без раздумий.
Наверху лестницы его ждал дым и беготня. Он вдохнул едкий запах горящей пакли и нефти, и этот запах взбодрил его лучше любого вина.
— Доклад, — сказал он подбежавшему сержанту, и голос его снова был твёрдым, как камень Утёса.
А внутри что-то мелко и настойчиво звенело, будто надтреснутая струна. Он проигнорировал это. Остался последний ресурс — воля. И он собирался растянуть её, как последний глоток воды в пустыне.
До самого конца.