История о том, как бабка Матрёна купила у странного мужика козу и заключила с нечистой силой самую выгодную сделку в своей жизни
Кто сказал, что ад — это смола да сковороды? Слыхали про деревню, что к самым Вишнёвым горам притулилась? Там, за дремучим лесом, в непролазной чащобе, своя нечисть обретается.
Живёт племя хвостатое, не по-людски мудрёное, а быт у них — как зеркало нашего, только с поправкой на копыта да хвосты. Печь-матушка в избе топится, на окошках занавесочки в горошек, половички на полу. Малышня бесоватая по горнице носится, цокает копытцами, шалости вытворяет.
И не было во всей той ватаге удальца, что мог бы потягаться с Шурёнкой — дочерью самого князя бесовского. Ей бы по чину порядок наводить, а она только и знает, что по вековым елям лазает да по самым высоким крышам скачет. Воду в каждом омуте замутила, всех лис за хвосты подёргала, зайцев до косоглазия перепугала.
И хоть драки среди бесовской молодёжи — дело привычное, с Шурёнкой связываться опасались. Дралась она не по понятиям, а наотмашь, по-звериному: разгонится — и давай всех подряд головой охаживать, словно коза бодливая. Жалоб на её проделки хоть мешками собирай.
До того допекла отца да всю родню, что на семейном кругу вынесли решение: отправить её в люди. В козьем обличье, на исправление. Так исстари повелось. В народе знали, что коза хвостатым дальняя родственница. А как угомонится, исправится — обратно заберут, там и замуж выдадут.
Пришла Шурёнка на суд, платьице на ней чёрное, скромное, белый платок на шее, чулочки белые.
Стоит смиренно, словно и не она весь лес на уши поставила, приговор выслушивает. У хвостатых родителей чтили да слушались — не худо бы и нам у них перенять! Взмахнул отец, князь бесовский, своим хвостом, стегнул дочь — и обернулась бесовка Шурёнка в козу Шурку.
Думают, гадают бесы, в чьи бы добрые руки дитятко пристроить. Продать бы надёжнее всего, да покупателя подходящего не сыскать. Надел отец-бесовин кафтан праздничный, повёл Шурку на верёвочке в город, на ярмарку.
А что из этой затеи вышло — история, что и не снилась тем, кто думает, будто с нечистью договориться нельзя.
Бабка Матрёна
А бабка Матрёна в ту же пору думу нелёгкую думала: захотелось ей сытно пожить, козочку завести. Пока соседям не сказывала — нечего понапрасну язык чесать. Денежки на покупку припасены, за образами на божнице лежат, в тряпицу завёрнутые.
Тянется душа хоть с кем радостью поделиться. Сидит на завалинке, старые косточки на осеннем солнышке греет. Кот Барсик, разумеется, тут как тут, на колени вспрыгнул, мурлычет, греет старушку. Довольны оба. Шепчет ему бабка на ушко:
— Задумала я, Барсик, козочку купить. Будет у нас своя кормилица.
Мурлычет Барсик, а бабка всё понимает:
— Как это денег нет? Не зря же я ноженьки студила, спинку гнула, когда на болото за клюквой ходила. Дали мне в городе за ягоду монет, на козочку хватит. Заживём, Барсик!
Задумался кот. Понимает баба Матрёна, о чём он мурлычет:
— КОРРРОВУ, купи, корррову! Творрог будет, навоз на грядки!
— Чтоб корову купить, продать что надобно. Может, тебя, Барсик?
Обиделся кот, ушёл в сарай. Сам с собой ворчит:
— Стараешься, стараешься, мышей ловишь, бабкины ноги лечишь, а тебя продать норовят!
Завязала бабка деньги в узелок, краюху хлеба солью посыпала, помолилась Богородице на удачу и пошла в город на ярмарку. Барсик её до самой опушки провожал, за дорогой смотрел. Лихие люди встречаются, не отняли бы у старухи последнее. Так он в кого угодно вцепится, не побоится.
Идёт бабка, а навстречу ей из леса мужик выходит, козу на верёвочке ведёт. Не здешний мужик. Сам чернявый, бородатый. Кафтан на нём добротный, сапоги дёгтем начищены, до блеска, шапка высокая, овчинная. По одёжке видать — не бедняк.
Приметила бабка, что верёвка у козы на рога накинута. Блеет коза, упирается, идти не хочет, а мужик её, знай, тянет. Не жалеет.
— И чего это ты, ирод, животину мучаешь? Слышь, как жалобно блеет. Может, больно ей? Или пить-есть хочет?
Остановился мужик:
— А тебе, бабка, какое дело до моей козы? Упрямая она, норовистая. На продажу в город веду, а она упирается.
— То и дело, что тоже в город иду, козочку приглядеть хочу. Только такая бодучая мне не надобна! Смирную поищу.
Обиделась Шурка, такие речи услышав. Встала по привычке на задние ноги, собралась бабку боднуть. Не испугалась старуха, отломила кусочек хлеба солёного, козе протянула:
— Ты мне рогами-то не грози, норов не показывай. На, хлебушка отведай!
Съела коза хлеб, передумала бодаться. Может, возьмёт её старушка? У ней, гляди, ещё хлебушка найдётся. У рогатых хлеб в великой цене был, только по праздникам чертенятам перепадал.
Увидел мужик, что Шурка утихла, давай бабку уговаривать, козу нахваливать:
— Возьми, хозяюшка, не пожалеешь! Весёлая она. А посмотри, какая статная! Ни у кого в округе такой не сыщешь, верно говорю.
Расписывает мужик козу, соловьём заливается, а баба Матрёна вокруг неё ходит, осматривает. И вправду: коза ладная, хоть и бодливая, ухоженная, шёрстка чёрная, длинная, лоснится. Можно остричь, носков навязать. Галстучек белый на шее, носочки на ножках — тоже белые. Правду мужик говорит, нет в их деревне таких красавиц. Цену, знать, заломит, а у неё денег в обрез. Надо сбивать.
— Ты, милок, про красу козлиную не расписывай, зубы мне не заговаривай. Чай, не сыну в невесты беру. Всё у неё на месте, а вот вымя я не приметила. На кой коза, что молока не даёт? Веди её в город, авось дурака сыщешь на неё любоваться. А я другую поищу.
— А ты, хозяюшка, не сомневайся! С молоком будешь. Вот и кувшинчик тебе даю. Коли молока в нём утром не будет — плюнь мне в лицо, как встретишь!
Глянула бабка на мужика — пошутил, видно. Шапка высокая, лица-то и не видать, куда плевать-то? Удивилась она пуще, когда мужик, словно из рукава, кувшин достал, литра на два.
— Поставь вечером на стол, а наутро увидишь — полный молока стоит! Только никому про то не сказывай. А то всё испортишь.
Не поверила бабка насчёт кувшина, но взяла — отчего добру пропадать? Торг продолжает:
— Брось байки плести. Сколько за козу хочешь? Много не дам, не надейся!
— А я много и не возьму. Отдай все деньги, что на козу скопила.
Долго думала баба Матрёна, наконец решилась:
— Отдам, коли коза за мной сама пойдёт. Не стану я её волоком тащить! Как звать-то её?
— Шуркой зовут. На, верёвочку.
Решила было Шурка, что ни за что за старухой не пойдёт. Да вкусный хлеб вспомнился. Бабка опять корочку достала, угостила:
— Пойдём, Шурка, домой.
Ох, и лакомство же! Потянула баба Матрёна за верёвочку — и пошла Шурка следом.
Вздохнула бабка, достала из потаённого кармана узелок с деньгами, мужику отдала, как договорились. Разошлись каждый своей дорогой, сделкой довольные.
Идёт Шурка за бабкой, сама себя утешает: «Ладно, видно, бабка добрая. До зимы у неё перебьюсь, а там — видно будет». Шла покорно. Вот и деревня показалась. Кот Барсик из кустов выскочил, напугал. Собралась Шурка его боднуть, рога наклонила, да бабка остановила:
— Не след драться! Вместе жить станем.
А кот, радостный, мурлычет, козу нахваливает: «Красавица наша, кормилица!» Что красавица она, Шурка и без кота ведала. Только не поняла, как это она кота кормить станет. Ладно, поглядим.
Привела бабка козу на двор, воды в корыто налила, травки свежей дала, морковки с капустой в миску положила, сноп чистой соломы расстелила:
— Здесь спать будешь!
Никогда в отцовских хоромах Шурка на соломе во дворе не ночевала. Улеглась. Что поделаешь? Устала. Теперь она простая коза, надо новой жизнью жить, до самой зимы, до первого снега.
Кувшин бабка на стол поставила — пусть стоит, места много не занимает, в хозяйстве сгодится. Утром Барсик вокруг стола крутится, есть просит. И что это он на столе почуял, коли там, кроме хлеба да картошки, ничего нет? Глядь, а кувшинчик-то до краёв молоком полон. Хватило и бабке, и коту.
Так и пошло. Сытно зажили. О чуде в доме баба Матрёна никому не сказывала, даже куме. Молоко да творог ели с Барсиком, помалкивали. Уговор дороже денег.
Быстро освоилась коза на новом месте. До всего ей дело было, всё узнать хотелось. Взбежит по ступенькам, боднёт — дверь в сенцы открыта. Научилась и в избу дверь отворять: зацепит рогом половичок, что для тепла на порог стелили, — дверь и подаётся. Чаще Шурка на бабкиной кровати спала: дождётся, когда старуха на печи заснёт, — прыг на перину! Куда мягче, чем во дворе на соломе. Да стала бабка вредничать, ругаться, дверь на крючок запирать — не откроешь.
Ещё в избе хлеб на столе лежал, мука для выпечки в ларце. Временами коза ими лакомилась.
Ох, и весёлая жизнь у бабы Матрёны началась! Выгонит она козу на выпас, а та по старой привычке, как у батюшки в лесу, обязательно куда повыше залезет, куда простая коза и не додумается.
Дрова у каждого дома в поленницах сложены — Шурка по ним, словно по лестнице, на крышу взбиралась, бегала, прыгала, копытцами стучала. Крыши-то дранкой крыты, она по ним носилась, топает да ещё и блеет, хвастается, какая ловкая! Пробовали её отлупить — не получалось. Сбегала, да ещё и рога выставляла.
Как и в родном лесу, стала Шурка вожаком всего козьего племени в деревне. Ох, и не любили её пастухи! Вечно козы от стада отбивались, бегай, ищи, куда их занесло. Баба Матрёна жалобы выслушала, да и посоветовала подпаску Шурку покликать, хлебушком угостить. Спасибо старухе, совет добрый дала.
Выходила Шурка на зов, коз к пастухам выводила. Потеха деревенским была смотреть, как стадо с пастбища возвращается. Бегут козы да прямо на крылечко к бабе Матрёне, вскакивают на скамью для вёдер, стоят, хвостиками трясут, сыплют на крыльцо «орешки» козьи.
Каждый день подметала бабка этот навоз, метлой грозила, последними словами коз корила: «Окаянные, проклятные, навязались вы на мою головушку!»
Не очень-то козы метлы да бабкиных слов боялись. Каждый день на крыльцо приходили, «орешками» сыпали.
— Ой, Шурка, чёртово ты отродье! Дошкодничаешь — продам, аль осенью на мясо пущу!
— Мэ-э-эня? — возмутилась коза.
Перекрестилась бабка — показалось, видно. От козы всего можно ждать, порода такая. Только говорить не умеют. А может, и умеют, да люди, бестолковые, не разумеют.
Вечерком, как стадо с поля шло, пошла баба Матрёна на колодец за водой, несёт вёдра на коромысле. Что-то бычку молодому в голову вступило, может, красный цвет на бабкином фартуке не по нраву пришёлся — разбежался, сзади боднул. Упала бабка с вёдрами, перепугалась.
Хоть и молодой бычок, а покалечить мог. Выручила Шурка. Разбежалась, встала на дыбы, да со всей мочи и пырнула бычка в бок, ещё раз собралась. Взревел бычок от неожиданности: «Ты что, Шурка, дурной травы объелась?» Тут и бабка поднялась, коромыслом бычка огрела, Шурка рогами добавила.
Хвалит козу баба Матрёна, хвалят соседи: «Молодец, Шурка, всё понимает! Вот тебе и коза!» Загордилась Шурка, ходит по деревне, как сама Надька Сомова, первая красавица, на гулянке: голову высоко несёт, идёт — не колыхнётся.
А какая страсть в бабкином доме приключилась, не приведи Господь такое увидеть! Загнала бабка Шурку во двор, сама в огороде копается. Тучи с лесу надвинулись, потемнело.
Заторопилась бабка в избу, зашла на крыльцо, слышит — по горнице кто-то ходит, сапогами тяжко стучит. Влезла на скамейку, в окно глянула — да обомлела.
Стоит у стола мужик в высокой шапке, сам весь чёрный, только лицо белое, глаза зелёные, как у кота, горят. От страху такого упала бабка со скамьи, хорошо, кости целы остались. Еле поднялась, бежит по деревне: «Спасите, люди добрые! Чёрт в избе!»
Усадили бабку, еле успокоили, водой отпоили. А в дом заходить боятся. Хорошо, ребятишки с речки бежали, в нечисть они не верили, но палки на всяк случай взяли. Идут по сенцам, шумят. На шум из избы выбежала Шурка, морда в муке, глаза зелёные блестят — ну, вылитый нечистый.
Да, повеселили в тот год бабка с Шуркой всю деревню! До сих пор старики те истории сказывают, сочиняют, конечно. Но ребятня любит послушать, особенно как медаль Шурка получила. Зря смеются, всё взаправду было.
Перед самой зимой гроза грянула, дождь по крыше и стёклам барабанит. Хорошо под такой стук спится бабе Матрёне! Среди ночи дверь с грохотом распахнулась, Шурка с топотом в избу ворвалась, блеет, а слышно явственно: «Бэ-э-да! Бэ-э-да!» Побежала коза в сени, ведро с водой рогами подхватила. А во дворе солома горит, пожар разгорается.
Знать, молния ударила. Опрокинула Шурка ведро на пламя. Всегда в деревне вода в кадке у дома припасена, ведро на случай пожара рядом стоит. Залили огонь вместе.
После, баба Матрёна всей деревне рассказывала, как коза-спасительница её от гибели выручила. Да только кто ж поверит? Смеются мужики, покачивают головами. Знают, что бабка — мастерица на выдумки, а уж про свою Шурку и вовсе небылицы плетёт.
— Эх, Матрёна, — подшучивают соседи, — коли такая героиня у тебя, закажи у кузнеца медаль ей, чтоб по заслугам была!
А бабка слушала-слушала да и сделала по-своему. Отправилась к кузнецу. Тот, человек весёлый, шутку оценил. Выковал из железа пластинку, вывел на ней буковки: «Козе Шурке за отвагу на пожаре».
И повесила баба Матрёна ту медаль на грудь своей кормилице. Пусть смеются. Не в смехе дело. Главное — живы, целы, а честь, даже козья, должна быть воздана.
Подуло ветром с севера, закружились в воздухе первые снежинки. Пришёл под вечер, когда уже смеркалось, к бабе Матрёне мужик. Лица не видать, от холода в воротник укутался, шапка на глаза надвинута. Просит козу продать — жена, мол, занедужила, нужно молоко от чёрной козы. Большие деньги за Шурку сулит, будто жеребца породистого покупает.
— И не проси! Она у нас всю деревню веселит. Да и нельзя мне без козочки — оголодаем без молочка.
— А я тебе другую дам, белую. Белянка! Глянь, какое вымя большое! Козочка смирная, ласковая.
И вправду, вымя большое, коза молочная. Пока бабка новую козочку разглядывала — пропал мужик. И Шурка следом пропала. Лежали на божнице, за образами, те самые деньги, что баба Матрёна чернявому мужику когда-то уплатила. Чудеса, да и только!
Кувшинчика с молоком тоже не стало. Скоро про неё бабка и вовсе забыла. Козочку Белянку доила, струйки молока в подойник звонко стучали, об ноги кот Барсик терся. Много ли для счастья человеку надо? Чтобы в доме тепло пахло хлебом да парным молоком, а на коленях кот мурлыкал.
Если вам понравилась эта история, предлагаю почитать ещё одну сказку для взрослых ⬇️
Мой канал в MAX "Колесница судеб. Рассказы" — заходите, будет интересно!