Было у государя три дочки. Приспело время старшую под венец отдавать. Разослали скороходов по королевствам чужеземным, сказывали те о сокровищах неисчислимых в приданом царевнином, только женихам заокеанским лик невесты взглянуть охота была.
А покуда, до срока, жила она в теремах потаённых, подальше от пересудов лихих и очей недобрых. Стали по державам просвещённым искать изографа, чтоб портрет с царевны написать. Отыскался таковой в самой Венеции, явился ко двору.
Поставили художнику задание: напишешь с толком образ – получишь шапку, полную червонцев, а коли не угодишь – кнута. Задумался живописец, уж больно щедрую мзду царь сулит, не к добру это.
Явили царевну — понял изограф, что кнута ему не миновать. Бросился в ноги государю: — Я школу голландскую оканчивал, могу коров на лугу в полный рост изобразить, натюрморт с любыми дарами земли, только не учили нас царевен малевать, не дано мне силу красоты подобной на холст положить.
Велел царь конюху придворному на хребте художника пейзаж местный кнутом вывести, чтобы не брался вперед царевен писать, коли дарования на то нет. Отпустили восвояси в края заморские, даже деньгами на дальний путь снабдили.
Живописец спину свою никому не казывал, сметливым оказался, про красоту царевневу помалкивал. Молва, однако, крылата. Полетела весть по королевствам да княжествам, как венский маэстро за неугодный портрет царской дочери спинным пейзажем поплатился.
И затаились заморские изографы, спрятали свои дивные краски. Никто более не рвался на щедрый царский зов — дороже золота собственная кожа показалась.
Нашёлся таковой не в дальних краях, а в ближайшем кабаке, бражничал, да бахвалился, что любую уродину такой красавицей напишет — отец родной не признает. Прослышали о художнике советники царские.
Для начала опохмелили, приволокли не во палаты, а прямиком на скотный двор. Весь хмель у самоучки мигом вылетел, как подумал, что и его пороть станут.
Да, слава богу, обошлось. Сказали: — Коль нарисуешь Матрену Сидоровну с умом, тогда и побеседуем.
Подвели к свинье в луже: — ВОТ, Матрёна Сидоровна!
Заперли мужика замком крепким, дали всё, что просил, сидит художник, мыслит, эскизы строчит.
Через три дня явил придворным полотно дивное: лежит у озера светлого девица красная. И не свинья это вовсе, а дородная белотелая дочь купецкая, а вокруг одни лилии, лилии. Подивились придворные, что мужик простой красоту нутром чует. Показали картину царю. Поняли все: этот напишет, хоть и пропойца, академий заморских и своих не оканчивал, а ремесло ведает, красоту зрит.
Условия с царём оговорили, плату живописец запросил малую — землицы клочок, избу о трёх окошках, жбан медовухи, ночлег и постой у вдовушки молодой.
Сделали всё, как художник просил, про кнут напомнили, холст и краски вручили, царевна перед художником воссела.
Делает живописец набросок, а сам всё мыслит, как на полотно такую диковинную внешность переложить. В каморке, что ему во дворце отвели, день и ночь портрет пытается написать. Бумаги гору извел, рисует, рисует, а поверх у него всё кнут выходит. Тяжко красоту царевны на холсте явить.
Мать её была из краёв дальних, красоты заморской, особенной: половина лица будто вниз сползла, глаз кривой, рот на сторону, длинная, да худая, уши торчком, нос кнопочкой, дочь красой вся в неё уродилась.
Девица на второй день художнику позировала, да сама и отгадку подсказала:
— Дай-ка боком к окошку присяду, погляжу, не едут ли женихи.
Повернулась к оконцу, заблестели, заиграли каменья самоцветные в ушах, глазам смотреть тяжко, залюбовался на красу художник и вдруг смекнул, как царевну изобразить и поротым не быть.
Возложили на девушку корону — ушей за самоцветами не видать. В них серёжки работы мастеров заморских.
По полю зелёному изумрудному рассыпались росой чистой бриллианты, на личико локон спадает, обвивают его жемчуга розовые, редкостные. Всё переливается, играет солнечными зайчиками.
Кто за этим великолепием станет разглядывать изъяны на лице? Довольны государь и придворные работой живописца.
Долго царь на портрет взирал, прослезился даже — такую красу за рубеж отдаём. Сделал художник холсты — копии заморским женихам показывать, отослали гонцов, стали женихов поджидать, слушали сказителей и бродячих краснобаев.
Забрела в ту пору во дворец старица, до сказок мастерица была великая, что хочешь сочинит, болтала старица без умолку, часто и сама не ведала, что выдумывает. Споро работал у неё язык.
Вот старица эта и поведала, что в дальнем болоте, в местах заповедных есть остров малый. Стоит посредь того острова сосна приметная, не простая сосна, вся молниями побитая.
Лежит у самого корня белый камень, из-под камня того ключик бьёт, кто водой из того ключа умоется, станет красавцем писаным, красавицей ненаглядной.
Замыслил царь водой из того ключа волшебного раздобыться. Скоро и других дочек под венец выдавать, коль водой той их омыть, то и приданое можно поскромнее дать. С какого это перепугу должен он каменьями самоцветными расточаться? Золото отдавать, долю царства женихам выделять?
Щедро бабку наградили. Наказали ходить по городам и весям, про родничок волшебный сказывать. Вслед и указ государев вышел: кто воду родниковую в хоромы царские доставит, возьмёт в жёны царевну и приданое по уговору.
Придворные мигом недужными сказались.
В самую Троицу занесло бабку в одну деревню. Уселась путница на скамейку под окнами Мироновых, начала побасёнки, да сказки сказывать. Складно вещает, народ собрался сказки послушать, бабка и давай про родничок повествовать, да всё пространнее говорит, всё витиеватее.
— Бежит тот родничок ручейком малым по камушкам, а камни на дне не простые — самоцветы драгоценные, по бережку камни из чистого золота, травка качается над водой тоже золотая, а вода дальше бежит, кровью алой становится. Воду ту из родничка надобно брать в тёмную бутылочку, в овчинку с шёрсткой чёрной завёртывать, чтобы не испугалась вода, не ушла из неё сила волшебная.
Внимательно слушали бабку братья Мироновы, Иван да Митяй, всё запоминали. Одного не уразумели, как к болоту пройти. У сказочницы обстоятельно расспросили, та им и открыла:
— Дойдёте до большака, на распутье дорог дуб древний стоит. Утром ранним встать к нему спиной, идти точно на восход солнца. Надобно семь рек миновать, семь ручьёв перейти, пока в деревню не попадёте. Там дорогу к болоту всяк знает, а дальше сами смекайте.
Братья мать упросили: — Отпусти счастья попытать.
Та их всячески отговаривала, да разве под силу старому, разумному, двух молодых глупцов вразумить? Собрала, сложила в суму дорожную караваи хлебные, сала ломоть, рубахи чистые, до околицы проводила, перекрестила каждого:
— Помоги, Господи, моим сынам неразумным домой живыми и невредимыми воротиться!
Степан
Шли братья заливным лугом, а там Степан с дедом стадо пасут. Всем взял Степан: ростом высок, плечами широк, добрый, угодливый. Такого зятья в любом доме за честь принять, да не взирал парень на девок красных — лица своего стыдился.
Прошлась по краю оспа-злодейка, всех родных мальчишки в могилу уложила, а его и деда изувечила, хуже не придумаешь, одни остались на белом свете — горе мыкали. Такое и прозвище было — Осиповы.
Рассказали братья пастухам сказку бабкину, задумался Степан, лицо своё трогает.
Дед сам предложил: — Ступай, внучок, а вдруг, да и впрямь счастье отыщешь, сказки тоже со смыслом бывают.
Пошли парни, как бабка наказывала, от дуба древнего на рассвет, много дней шли. Помогали люди добрые харчами и кровом, посмеивались: — На пир зовите, как с царевной повенчаетесь.
Семь речек переплыли, семь ручьёв миновали, подошли полем хлебным к деревушке на опушке леса дремучего.
Хозяйка болотная
Сидит дед на завалинке, на солнышке греется. Усадил путников за стол, щи горячие достал из печи, чугунок с картошкой, холодного квасу кринку на стол поставил. Накормил, как положено, осведомляется, из каких краёв путники бредут. Парни без утайки и поведали деду сказку бабкину.
— Сказки эти я ещё при прежнем государе слыхал, бабка моя про ручеёк тот сказывала, — задумался дед. — Болтали в деревне, что бабка умом тронулась. С ней вот какая беда приключилась. Пошла она по осени за клюквой в болото, да и пропала, искали всем селом, кричали, из ружей палили, так и не отыскали.
Через месяц воротилась сама, муж расспрашивает, где столько времени пропадала, а она ничего не соображает. Твердит одно:
— Я сегодня утречком в болото ушла, а к вечеру вернулась, за что же ты меня, Сёмушка, бранишь? Встретилась с хозяйкой болотной, помогла по хозяйству, жаль мне её, бедную. Сколько веков батюшка родимый из болота не выпускает, вот я её на волю и отпустила. Пусть сказки сказывает.
— Не нажила моя бабка богатств, не было камней у неё драгоценных, а про ручей рассказывала, камни видела.
Одно удивительно: была бабка до самой старости красоты необыкновенной, девки по её линии тоже все красавицы, таких в стольном граде не сыщешь. Богатые женихи из самой столицы всех в жёны взяли, так в городе и проживают. Говорят досужие люди, что Болотница среди людей ходит, когда её из болота какая баба выпустит. Для одних она девкой молодой покажется, а для других старухой. Всякое люди болтают, а какая она на самом деле, никто не ведает.
Помылись парни в баньке. Исповедал и благословил их на дорогу трудную старенький деревенский священник, молвил на прощанье:
— Не дело, дети мои, в болото с корыстью идти, от мыслей дурных ещё никому добра не было.
Утром, небо только зарделось, повёл их дед дорогой лесной в болото, до места, которое сам знал: — Дальше сами ступайте, да помоги Бог вам воротиться.
Заря над дальним лесом алым шёлком разливается, птицы незримые солнце на все голоса славят, мох под ногами мягким ковром ласкает, плывёт над широким болотным простором, пьянит тёплый дух мха, трав июньских и дурманящий аромат багульника. За дальней кромкой леса уже поднимается солнце.
Идут братья, о царевне говорят, про приданое богатое мечтают. Отыскать бы только тот ручеёк с водой целебной.
Болото, будто стыдливая девушка, начало закрываться туманом, из белой тьмы проступили лохматые чудища, малые сосёнки всё больше обретали очертания чудовищ из преисподней.
Болото уже не было ласковым и добрым, совсем рядом кто-то громко и тяжко вздохнул, затем раздался всплеск, как у деревенской мельничной плотины, когда ранним утром в омуте купается Водяной. Ужас объял парней, они встали, тесно прижавшись друг к другу, шепча слова молитвы.
Дальше стало ещё страшнее. Издалека, затем всё ближе, раздался долгий пронзительный волчий вой, засветились в тумане жёлтые глаза зверей.
С криками: «Сгинь, нечистая!» — бросились Иван с Митяем в неведомую сторону через болото, ноги до колен проваливались в мох, бежать уже сил не стало, рухнули они рядом в топь и приготовились к лютой кончине.
Степан знал, что от волков не убежишь. Пошарил он в темноте, и словно кто-то неведомый сунул ему в руку увесистый сучковатый кол.
Волков уже не было слышно, но рядом испуганно взывала женщина, о помощи молила. Бросился Степан на голос, бежит, про все страхи забыл.
— Держись, — кричит, — сейчас выручу!
Но подвернулась невзначай под ноги коряга мшелая. Споткнулся, перелетел через неё, только и слышал, как нога хрустнула. Очнулся оттого, что кто-то по лицу ползает.
Глядит, паучок на ниточке спускается, лица лапками коснётся, снова на паутинке вверх поднимается, словно разбудить хочет. Огляделся — он в большом помещении, стены камнем зелёным отливают, будто лес кругом. Понял: в подземном он царстве. Нет ни окон, ни дверей, а светло, хотел встать, да свалился от боли.
На ногу и взглянуть страшно — опухоль, да синева сплошная. Жалко парню себя, а пуще — деда. Лежит, сам себя корит:
— Что меня-то понесло в болота? Ни золота, ни каменьев не надобно, дочка царская ни даром, ни с золотом не нужна. Красы ненаглядной тоже не требуется — может, какая бедолага и такого полюбит, ничегошеньки не надо, водицы бы холодненькой испить, да тряпицу мокрую к ноге приложить.
Прислушался — вода неподалёку капает. Совсем немного прополз — горка невелика, падает вода каплями с небольшого уступа прямо в раковины диковинные, перестукиваются капли весёлой мелодией, струится водица по камешкам разноцветным, радугой переливается. Попил из ладошки маленькими глотками:
— Спасибо тебе, ручеёк-батюшка, слаще водицу пить доводилось только в своём ручье, позволь тряпицу намочить, к ноге приложить.
Было в котомке у Степана полотенце, память от покойной матушки. Не посмел родительским рукодельем ногу заматывать — оторвал полу от рубахи, горсточкой полил из ручейка, приложил к месту больному.
Ветерок подул. Травка у ручейка качнулась, заходили по стене сполохи разноцветные. Выходит прямо из стены старуха, видать из богатых — платье шёлком зелёным шито, всё переливается, на Степана взирает.
— Много лет тебе здравствовать, хозяюшка, — приложил Степан руку к груди: — Прости, поклониться не могу.
Подошла старуха к ручейку, ладошкой разгребла песок жёлтый, наложила на ногу глину, оставила узелок с едой, пропала, словно и не было.
После молока, да пирога с картошкой, напал на Степана сон, только успел подумать: видать, сонного зелья старая подмешала. Сколько спал — сам не ведает, но нога не болела, опухоль сошла.
Пробудился от запаха, не спутаешь этот запах ни с одним на свете — запах свежеиспечённого хлеба, когда лежал он, дитём малым, на тёплой родительской печи под старым полушубком. Мать горячие круглые ковриги из форм выкладывает на скамью под рушник, корочку верхнюю водой смачивает, чтобы не черствел хлебушек, да был духовитее. Так всё ясно видит, кроме лика материнского — забыл.
Заворочался, вздохнул Степан, глазам не верит: стоит горшок с топлёным молоком, а рядом на рушнике горбушка хлеба, пар от него идёт, словно только от буханки отрезали. Давно такого угощения не пробовал, так крепко не спал.
Поклонился в пояс неведомой хозяйке: — Спасибо за угощение.
Тут и хозяйка пожаловала, долго на лик парня взирала, о чём-то мыслила.
— Пойдём, гость, умоешься с дороги, — голос у старухи, словно у девки молодой, тихий да ласковый.
Подвела его к ручейку, нагнулась, ждёт, когда капельки в ракушку накапают.
Качнулось в ручейке отражение — не старуха из ручья глядит, а девка молодая, пригожая, с глазами зелёными, как тихая заводь в лесной глуши. Изумленный Степан не удержался:
— Как зовут тебя, девица?
Отражение в воде дрогнуло, и тихо, будто шелест камыша над водой, донеслось:
— Софья…
Полила на руки Степану, он водой этой и умылся.
Заполыхало лицо, будто крапивой настегали, протянула старуха полотенце, а на полотенце петухи на ветках. Только мать в деревне умела ткать и вышивать такую красу. Приложил Степан полотенце к лицу, боли как не бывало, старуха взглянула:
— Так-то лучше, Степанушка! Хочу спросить, отчего не взял дорогих самоцветов в торбу, не завернул в овчинку камешек золотой, водицы из ручейка не налил, иль плохо разглядел богатства мои?
Подивился Степан:
— Отродясь ни золота, ни камней самоцветных не видывал. Вот ручеёк у тебя дивный, водица чистая да прохладная, словно у нас в бору.
— Обидно мне такое слышать, видно ты не только лицом дурной, глаза тоже не видят, — разгневалась старуха: — Смотри, краса какая, — повела рукой, свет разлился, ручей засверкал, будто радугу в него положили: — Неужто, краше где место на свете есть?
Только Степан опять свой ручеёк восхваляет: — Плавают в нашем ручейке жуки-плавунцы, рыбки малые снуют, по бережку цветы-незабудки голубые, таволги мёдом пахнут, пчёлки, да шмели гудят, а где ручеёк в озеро впадает, лилии белые, да кувшинки жёлтые цветут, солнышку радуются, а в твоём ручейке нет ничего, кроме камней.
Стоит хозяйка болотная, слушает речи парня, головой покачивает:
— Хватит сказки мне плести, я сама до них большая мастерица, лучше выбери себе дар по душе, да ступай к своему ручью, жуками да пауками любуйся, а мне в болотном хозяйстве дел вдоволь, забот хватает за всякими бездельниками догляд вести.
— Прости ты меня, хозяюшка болотная, что без спросу зашёл, без разумения речи веду. Как сюда попал — сам не разумею, знать нечистый помог, — винится Степан.
Взглянула на него старуха, усмехнулась:
— Не горюй, добрый молодец, не со всяким это бывает. Видно, ты и впрямь в голове мысли о богатстве не держал. Редко такие ко мне заходят, а без дара никто не уходит — двери болотные не отворятся, такое заклятье батюшка мой наложил, только он и снять его может. Всё я тебе явила, ничего не утаила, что же ты золотые камни не берёшь, самоцветы в котомку не складываешь?
Стоит Степан, плечами пожимает:
— Зачем мне головная боль, жить охота спокойно, а не про твоё золото с каменьями мыслить, за такую ерундовину много жаждущих рябую мою головушку оторвать сыщется. Да и добрая ты не по-хорошему, мало ли что взамен потребуешь, а у меня кроме рубахи рваной, да лаптей ничего нет.
Подняла старуха небольшой камень из воды, заиграл, рассыпался ярким светом, словно ослепил на миг, но опять стояла у ручья пригожая девица, собой хороша, глазами зелена. Тихо молвила, будто пожалела глупого парня:
— За такое богатство войны катятся по земле, кинжал и яд находят ему хозяина, — уж не девица, а старуха снова серчала на парня, злыми очами поблёскивала.
— Добро бы сын царский, или князь, — мужик-крестьянин от богатства нос воротит, привередничает. Всё хает: ручей не такой, жуков — пауков нет, бери, что поглянулось, загостился ты, я ведь могу и в работниках по хозяйству оставить помогать Водяному.
Задумался Степан: вот ведь задачку задала хозяйка, без золота из хором Болотницы не выйдешь, а с золотом тоже, видать, далеко не уйти.
Огляделся по сторонам, прошёл по ручейку, приклеилась к лицу паутинка тонкая, по ней наверху паучок снует, паутину ткёт, а у самой стенки коробок берестяной из-под спичек валяется, простой коробок, на нём паучок изображён.
Видно, обронил добрый человек, который здесь был. — Коробок возьму, — поднял, старухе показывает, — И ещё того паучка.
Подивилась таким словам старуха:
— Ты что от моего богатства умом тронулся, бери с паука и паутину — вместо шубы зимой сносишь.
— Верно, — говорит Степан, — Не было в моём хозяйстве такого умного паучка.
Ишь ты, сам паутинку собрал, словно понимает, что о нём говорят, в уголок коробка залез.
Покачала головой хозяйка:
— Коробок в муравейник за лесом положи, а паучка на волю отпусти. Может, порушится отцовское заклятье, и я на волю из болота вырвусь, — скрестила руки, развела в стороны…
Исчезло всё — и подземные хоромы, и ручей самоцветный. Лежало вокруг огромное моховое болото, и стоял посреди кочек Степан с палкой в руке, ничего не разумея. Только что волки в тумане выли, Иван с Митяем рядом были — всё пропало, будто сон. Или сказка.
Где-то далеко, за пеленой тумана, послышались голоса. Степан аукнул в ответ: тут, дескать, я, люди добрые. Еле плелись по кочкам на голос братья, по обычаю русскому поклонились, здравствовать долго пожелали.
Подивился Степан: — Вы что, братцы, совсем одурели, своих не узнаёте?
Недоверчиво вглядываются братья, головами качают.
— По одежке, вроде, сходство со Степаном имеется, — сказал Иван, — а вот по личине… — и запнулся.
— Не признали, — поддержал Митяй, разглядывая парня пристально. — На Степане, будто горох молотили, а у тебя лицо чистое, да видное, как у барина.
Не поверил братьям Степан. Поднёс ладони к лицу, трогает кожу — гладкую, будто только с материнской печи сошёл.
Взглянул на руки — белые они, без единой оспины, без знакомой ряби. Боязно стало и радостно, и странно, будто в чужое тело вселился.
Кто же это с него оспины убрал, кого всю жизнь словом добрым поминать, за чьё здравие Богу молиться? А как узнал, что братья трое суток по болоту блуждали, по своим следам кружили, его кликали, задумался, но вспомнить ничего не смог.
Постояли парни, решили на закат идти. Пора из болота выбираться, пропади пропадом те богатства вместе с Болотницей и дочкой царской!
Степан, будто век здесь ходил, на тропинку вышел, может и звериная тропа, а привела к лесу.
Прилепилась к сосне крошечная избушка-зимовьюшка, такие охотники ставят. Солнечные последние лучи в окне бычьем пузырём затянутом блеснули и погасли. Хозяев, видно, давно не было, трава не примята, перед дверью паутина висит.
Вошли парни в избушку, переглянулись: на столе чугунок картошки варёной, пар от неё идёт, по ярким углям в печи голубые огоньки пробегают.
Перекрестились парни на красный угол, поели, квасу из туеска попили, поклонились, хозяина поблагодарили.
От перепуга да от усталости свалились на широкий топчан, крепко заснули, похрапывают.
Дремлет и Степан. Заглянула в окошко луна, тень на пол легла, заплясали от неё светлые лучи, будто кто перебирает их меж пальцами, льёт, словно воду из ручейка, из одной ладони в другую. Искорки по избушке светлячками летают, залетела одна в угол, кружится, вот уж и паутинка в углу висит, вся светится, паучок в ней покачивается, горит камешком самоцветным, повернётся — лучики так и скачут по избёнке.
Не было утром в углу ни паутины, ни паучка, скажи днём про такой сон — на смех поднимут.
Пошёл Степан к ручейку умываться, достал из котомки полотенце, выпала коробочка, простой берестяной коробок, видал его прежде где-то, паучок на коробке нарисован, маленький, серенький, тоже встречал такого. Неспроста это.
Открыл коробку — и впрямь сидит в ней, забившись в уголок, малый серый паучок.
— Ах, бедолага, — пожалел его Степан. — Живи в домике, тки свою паутину, мошек лови. Положил коробок на окошко, разбудил парней:
— Хватит ночевать, пошли дорогу искать. А хозяевам спасибо за харчи, да за приют.
Струится ручеёк по бурелому, траву покачивает. Умылись братья, осматриваются. Висит над лесом тяжёлая туча, края так и завиваются.
Налетел вихрь, молнии одна за другой в лес кидаются. Лес застонал, град его по бокам стегает, выворачивает ураган сосны и ели с корнями, кладёт, как косарь траву. В избушку бегом вернулись, но и в ней страшно: скрипит, ходуном ходит. Зато сухо здесь, коврига хлеба на столе, чугунок с кашей гречневой на шестке.
Кончилась гроза, утро тихое. Уселись парни на дерево поваленное, огляделись: кругом валежник, чаща непролазная, лес горелый виднеется, а вон и сосна, макушка вся молнией разбита.
Забыли Иван с Митяем, как тряслись от волчьего воя, крестились, когда хохотал филин, опять вспомнили дочку царскую, да сказку бабкину.
Позвали Степана поглядеть — не это ли место, где тот ручеёк волшебный по лесу течёт?
— Может статься, — согласился Степан, — Только мне от ручейка ничего не надо. Я лишь лицо умыть хотел, чтобы ребята малые меня не пугались, люди не отворачивались. Как у меня это получилось — сам не ведаю, кому в ножки поклониться. Не след судьбу испытывать, к роднику идти, а вы ступайте с Богом, только не жадничайте, если и впрямь золото найдёте.
Бегут, торопятся братья по чащобе к месту заветному.
Все по приметам сходится: лес кругом горелый, стоит посередине леса сосна приметная, вся молниями разбита, рядом камень-горошина, подбежали Иван с Митяем к сосне. Не обманула бабка.
У самого корня сосны родничок с ладошку шириной, бьётся беспокойный ключ, поднимает со дна песчинки и мелкие камешки, вода только в самой середочке прозрачная, а по краям золотом блестит, переливается, все песчинки и камешки золотые, травинки золотые качаются.
Не стал Иван долго думать. Схватил камень побольше, в овчинку завернул, в котомку сунул. Митяй бутылочкой чёрной воду зачерпнул, пробкой заткнул, чтобы не ушла сила целебная, замотал в овчинку, как бабка наказывала.
Вода в ручейке кипятком ошпарила, на руках волдыри соскочили, дуют братья на руки, хоть и больно, да видеть любо, как ногти золотом покрылись.
Дальше на ручеёк и смотреть страшно: бежит, бурлит алая кровь, свертываются, оседают по берегам рыжие хлопья. Вода крошечным водопадом в небольшую лужицу спрыгивает. Блестят, переливаются на солнце камни самоцветные. Нет, поди, таких камней у самого богатого шаха, ни один король не носил в своей короне такого сокровища.
Смотрят братья на камни самоцветные, жалеют, что на золото польстились, надо бы лучше их взять. Сели у камня — горошины и порешили: возьмём-ка по небольшому камешку — что с ручьём сделается?
Даже и не заметит такой малости сама хозяйка болотная, а нас сразу жизнь изменится, сами себе будем царями-вельможами, может, дочку короля французского, или англицкого, сватать будем. Подумаем ещё, кого выгоднее.
Опять руки в кипяток сунули, самоцветы побольше достали, не шпариться же из-за всякой мелочи. Вернулись к избушке. Степан сидит, на небо поглядывает:
— До чего же место скверное, каждый день гроза, тучи собираются одна страшнее другой, будто ведьма варево готовит, дым так и клубится, огни так и мечутся.
Углядел, что у братьев руки ошпарены, посмеивается:
— Вы что, раков варили, руками ворошили?
Те складно врать договорились:
— Нет в ручье никаких богатств, бельишко простирнуть хотели, а там кипяток, вот и ошпарились.
Целый день до заката ходили парни по болоту, дорогу замечали. Хлюпало и дрожало болото, шест, что в избушке нашли, до дна не доставал.
Весь островок лесной вокруг обошли, топь, да погибель вокруг. Волки невдалеке завыли, филин захохотал. Приуныли приятели — плохо дело, не хочет болото выпускать, свалились на топчан от усталости, спят, сны тревожные и страшные видят.
Мерещится в дрёме Степану: по избенке кто-то ходит, паутинка светится, паучок на ней качается, вот полетел угольком ярким к двери — остановился.
Как дверь открыл, как в болото за паучком пошёл — ничего Степан не помнит. И не паучок уже — покатился клубок яркий по кочкам.
Ниточка блестящая за ним тянется, пролетел так клубок над болотом — в избушку вернулся, вот уж снова паучок на паутине качается, искорки сыплет.
Только солнце утром начало подниматься, отправились парни опять дорогу искать, Степан свой сон и вспомнил.
Чуть светится, поблёскивает капельками росы, висит паутинка от кочки к кочке. Осторожно Степан идёт, глаз с паутинки не спускает, за ним братья след в след, шаг за шагом, топь болотную миновали, болото под ногами уже не пружинит, чёрной водой не пугают окна болотные, до сухого дошли.
Погожего дня как не бывало, двигается от леса гроза. Почернело, нахмурилось небо, тучи начали за верхушки близкого леса цепляться.
Торопятся парни: лес рядом, гроза совсем близко, а Степан, словно споткнулся, на болото смотрит:
— Я назад пойду. Как же это я про паучка забыл, одного в избушке бросил?
Повернулся, обратно в болотную топь пошёл. Тучи над болотом раздвинулись, словно солнышко впереди Степана идёт.
Удивились братья, ничего не понимают, к лесу побежали, под ёлкой густой стоят, Степана ждут, разговор ведут: опомнился, дескать, к ручейку пошёл, это каким же дурнем надо быть, чтобы бедному человеку от богатства ничейного малого камушка не взять?
Митяй, старший, смекнул:
— А ведь кто-то Степану помогает, мы трое суток по одному месту болотом ходили, страхов натерпелись, наголодались, а он стоит, сыт, лицом пригож, сразу к избушке вывел. Был он, братка, у ручейка, потому и не пошёл с нами. Знать, загадало ему болото загадку, да не дало разгадку, он туда и пошёл, помоги ему, Боже, вернуться.
Постояли совсем недолго, Степан вернулся, дождь сразу кончился. Рады все, идут дорожкой мимо берёзок и сосенок. Птицы пересвистываются, кукушка чьи-то годы считает. Красота кругом: иван-чай красными головками покачивает, пчёлы над таволгой мёд собирают, шмели над клевером гудят, бабочки крыльями перемигиваются. Дошли до кромки леса.
Показалась деревенька знакомая, поле ржаное волной ходит. Достал Степан коробок из котомки:
— Вот за этим я в избушку вернулся.
Братья ничего не понимают: сидит в коробке паук серенький, лапками перебирает. Подбросил его Степан:
— Живи, цветам радуйся!
Развернул паучок паутинку, по ветру полетел.
Знакомый дед сидит на завалинке, самосадом дымит, на парней смотрит:
— Сразу понятно, кто у Болотницы в гостях был.
Ничего не поняли братья, да Степан понял. Вернулись парни домой к сенокосу.
За царевной
Степан к стаду отправился — деду помогать, а братья в бане отмылись, в расшитые колосьями рубахи с поясками кручёными нарядились, сапоги хромовые дёгтем смазали. Хороши парни, больше и сказать нечего.
Сытая лошадь у них в упряжи праздничной бубенчиками звенит, телега чистым половичком застлана. Поехали во дворец дочку царскую сватать. А в деревне пира свадебного ждут, приоделись, ложки приготовили.
Приехали братья ко дворцу. Народу там полнёхонько: царское семейство с царевнами, министры, мудрецы, ученики мудрецов, лекари, замы всякие — всех не пересчитать, всем хочется на воду волшебную глянуть.
Достали братья бутылку из овчины. А в ней плавают хлопья, словно это не вода волшебная, а жижа навозная. Полил царь немножко из бутылки на руки братьям:
— Мойтесь, на вас средство испытаем, парни вы хоть куда, да вода уж больно подозрительная, может в ней порча какая.
Ополоснули братья лица, такой во дворце хохот поднялся — в слободке слышно.
Лица у парней, словно яичко кукушиное, густо веснушки облепили. Ох, и разгневался царь:
— Что же вы, хари рыжие, с царевной сотворить хотели?
Парни — в ноги к царю: — Не по злому умыслу, а по своей дурости, делали всё по бабкиному наущению, ей и ответ держать.
Бабку, ясное дело, никто искать не стал, а из парней дурь кнутом по-хозяйски выколотили, домой отпустили, пусть все царскую милость ведают, да на ус мотают. И что ты думаешь? Поумнели братья, очухались, словно с похмелья тяжкого. Такие стали работящие — любое дело в руках спорится.
Не сделало золото болотное парней богатыми — в овчине простые булыжники оказались, да все в рыжей ржавчине, будто позором покрытые. Видно, пожадничали, испугали самоцветы, и отвернулось счастье.
Зато за работу оба взялись с таким рвением, что с раннего утра до позднего вечера с поля не уходили, мать на них не нарадуется. Вскоре и жён в дом привели, смиренных да рукодельных, ребятишки на дворе залопотали — все в веснушках, точь-в-точь как отцы, будто сама природа печать свою поставила.
Молва о Степановом исцелении далеко по свету покатилась, много жаждущих стало красавцами писаными обернуться, водой из ручейка волшебного умыться.
Учёные заморские даже нагрянули, чемодан денег зелёных, невиданных, сулили за воду целебную, да парень твердил одно, будто заученное:
— Ничего не знаю, ничего не помню. Умылся в луже на болоте, да и всё. Пойди, найди в том болоте ту самую лужу, коли тебе в том надобность есть.
Девицы-красавицы по всей округе по парню сохли, за приворотным зельем к бабке Зайчихе бегали, да не глянул он ни на одну — будто сердце его где-то в ином месте осталось, под болотным мхом.
Под масленицу увидал на ярмарке девицу — клюкву продавала, румяную, словно сама ягода. Парни молодые к ней за покупкой в очередь выстраивались, хотя торговок клюквой рядом — пруд пруди. Бабы-соседки посмеивались:
— Что-то парней наших нынче на кисленькое потянуло!
Нагнулась девица, ягоды Степану в кулёк насыпает, а он так, чтобы никто не слышал, и шепнул:
— Здравствуй, Софьюшка!
Зарумянилась она пуще своей клюквы, глаза опустила, да тихо ответила:
— Здравствуй, Степанушка!
Зажили они ни бедно, ни богато, в мире да согласии, как две капли в одной росе. Самые рукодельные да видные девушки в округе потом из семьи Степановой вышли. Только они шили узоры диковинные золотой ниткой, тонкой-тонкой, будто паутина солнечная, будто та самая ниточка, что через болото тянется.
Пошла по Руси, дошла до королевств заморских слава о златошвеях местных, но это уже совсем другая сказка.
Вот и сказке конец, а кто слушал — молодец. Если история эта пришлась вам по душе — вы можете отблагодарить автора: добрым словом в комментариях, лайком или монеткой через форму "поддержать"