Меня встречала только мама.
Я стояла у выхода из роддома, прижимая к себе свёрток с дочкой. Ноябрь. Ветер бил в лицо, и я куталась в пальто, которое еле застегнулось на располневшем после родов теле. Полина спала – маленькая, тёплая, с крохотными пальчиками, сжатыми в кулачки.
Мама подъехала на такси. Вышла, посмотрела на меня, потом оглядела пустую площадку перед крыльцом.
– А Кирилл?
Я покачала головой.
Мама ничего не сказала. Взяла сумку из моих рук, открыла дверь машины. Я села на заднее сиденье, прижала дочку к груди и смотрела в окно. На безымянном пальце правой руки блестело обручальное кольцо – тонкое, золотое. Я купила его сама, потому что Кирилл сказал, что на два кольца денег не хватает. Тогда мне это показалось нормальным.
Сейчас уже нет.
***
Он ушёл через три недели после родов.
Я кормила Полину, когда услышала, как в прихожей щёлкнул замок. Вышла с дочкой на руках и увидела Кирилла – он стоял у двери с дорожной сумкой. Не большой, дорожной. Будто собрался в командировку на пару дней.
– Ты куда? – спросила я.
Он не посмотрел мне в глаза. Смотрел куда-то мимо, на стену за моей спиной.
– Алла, я не могу так.
– Как – так?
– Я хотел сына. А ты родила девочку.
Я стояла босиком на холодном полу, в растянутой футболке, с дочкой, которая только что уснула. И не могла поверить, что слышу это от человека, с которым расписалась восемь месяцев назад.
– Ты серьёзно?
– Мне нужно подумать. Побыть одному.
– Побыть одному – это уйти от новорождённого ребёнка?
Он дёрнул молнию на сумке, поправил лямку на плече. Потом сказал тихо:
– Я не готов.
И вышел.
Я стояла в прихожей, слушала, как его шаги удаляются по лестнице, и Полина проснулась от моего сердцебиения. Заплакала. Я прижала её крепче.
– Ничего, – сказала я ей. – Мы справимся.
Тогда я не верила в это. Но сказала.
***
Первые месяцы я помню кусками.
Бессонные ночи, когда Полина кричала, а я ходила с ней по комнате и считала шаги. Двадцать до стены, двадцать обратно. На двадцать первом шаге разворот, и снова – вперёд. Иногда к утру я сбивалась со счёта и начинала заново. Это помогало не думать.
Мамины борщи в пластиковых контейнерах – она привозила их через день, молча ставила в холодильник и уходила. Иногда задерживалась, брала Полину на руки, качала. Смотрела на меня долгим взглядом, но ничего не говорила. Ни про круги под глазами, ни про то, что я похудела на восемь килограммов за первый месяц. И про Кирилла – ни разу. Будто его и не существовало. Мне нравился этот заговор молчания. Проще жить, когда никто не произносит имя вслух.
А Кирилл не звонил. Ни разу за первые три месяца. Ни когда Полине исполнился месяц, ни на Новый год, ни в феврале, когда я лежала с температурой тридцать девять и боялась кормить дочку грудью, чтобы не заразить. Мама приехала тогда в час ночи, забрала Полину к себе, а я осталась лежать одна в пустой квартире и слушала, как за стеной капает кран.
Развод оформили весной через суд. Он не пришёл на заседание – прислал адвоката, молодого парня в дешёвом костюме, который зачитал бумагу о том, что ответчик не возражает. Судья посмотрела на меня поверх очков. Полная женщина с усталым лицом, она видела таких, как я, каждый день.
– Имущественные претензии?
– Нет.
– Определение места проживания ребёнка?
– Со мной.
– Отец не возражает?
Адвокат Кирилла покачал головой.
Делить было нечего – мы жили на съёмной квартире, машины не было, из ценного только бытовая техника, которую я покупала на свои. Пополам можно было разделить разве что долги, но и долги были моими.
Когда я вышла из суда, на улице шёл дождь. Мелкий, весенний. Мне хотелось почувствовать что-нибудь – облегчение, горе, свободу. Но я ничего не почувствовала. Просто стояла на крыльце и смотрела, как капли ударяют по лужам. Потом вызвала такси и поехала домой к дочке.
Алименты Кирилл стал платить, когда я подала через приставов. Семь тысяч рублей в месяц. На эти деньги можно было купить пачку подгузников и банку смеси. Даже не смешно.
Кольцо я сняла в тот вечер, когда пришло решение суда. Положила в деревянную шкатулку, которую мне подарила бабушка ещё в детстве. Поставила шкатулку на верхнюю полку шкафа. Подальше.
Первый год был самым тяжёлым.
Я устроилась продавцом в кондитерский магазин – с грудным ребёнком больше никуда не брали. Полину оставляла с мамой. Работала с восьми до шести, приходила домой, забирала дочку, кормила, купала, укладывала. Потом садилась на кухне и считала деньги. Денег не хватало на всё.
Но я не плакала. Некогда было.
Соседка Тамила Григорьевна – крупная женщина с командирским голосом и добрыми глазами – иногда стучалась в дверь.
– Аллочка, я пирожков напекла. Одной мне куда столько.
Она врала. Пекла специально для нас. Я это понимала, но брала. Гордость – хорошая штука, но голодный ребёнок важнее.
Тамила Григорьевна однажды сказала мне:
– Ты, девка, держишь спину, как генеральша. Это правильно. Согнёшься – потом уже не разогнёшься.
Я запомнила. И не сгибалась.
На втором году я стала печь сама. Сначала для соседей – торты на дни рождения, пирожные к праздникам. Потом кто-то из знакомых рассказал знакомым, те – своим. Заказы пошли. Я бралась за всё: свадебные торты, детские на заказ, корпоративные наборы. Ночами стояла у плиты, пока Полина спала. Утром отвозила заказы, днём работала в магазине.
К третьему году я уволилась из магазина. Заказов хватало, чтобы платить за квартиру и кормить дочку. Не жировали, но и не считали копейки до получки.
А потом я увидела вывеску «Аренда» на первом этаже соседнего дома. Маленькое помещение – двадцать квадратных метров, бывший ларёк с шаурмой. Пахло маслом и жареным мясом. Стены были покрыты жёлтой плиткой, в углу стоял промышленный вентилятор, на полу – пятна от жира, въевшиеся намертво.
Я зашла, посмотрела на всё это и подумала: здесь будет моя пекарня. Не «может быть», не «когда-нибудь». Будет.
Мама покрутила пальцем у виска.
– Алла, ты с ума сошла. Какая пекарня? У тебя ребёнок маленький. Где ты возьмёшь деньги?
– Именно поэтому, – сказала я. – Именно потому что ребёнок. Именно потому что деньги нужны. Не на чужого дядю – на себя.
Накопления у меня были – не космические, но на первый взнос за аренду и базовый ремонт хватило. Остальное пришлось собирать по крупицам. Продала золотую цепочку, которую подарила мама на окончание школы. Заняла у двух знакомых. Оформила рассрочку на духовой шкаф.
Ремонт я делала сама. Ну, почти сама. Тамила Григорьевна привела своего зятя, тот привёл друга, друг притащил шуруповёрт и плитку для пола. Я платила им тортами. Три месяца работы, проверки из Роспотребнадзора, бессонные ночи над документами – и пекарня открылась.
Я назвала её «Полина». Просто потому, что ради неё всё и делала.
Полине тогда исполнилось четыре. Она ходила в садик, а после обеда мама забирала её и привозила ко мне в пекарню. Дочка сидела в углу за маленьким столиком, рисовала и ела обрезки от тортов. Счастливый ребёнок.
Я смотрела на неё и думала: мы справились.
***
О Кирилле я узнавала урывками.
Тамила Григорьевна – ходячая газета нашего района – однажды зашла за круассанами и между делом сообщила:
– Твой-то женился. На какой-то Юлии. Она из Калуги, вроде бы. С ребёнком.
– С дочкой? – спросила я.
– С дочкой.
Я усмехнулась. И ничего не сказала.
Потом, спустя ещё пару лет, Тамила Григорьевна принесла следующую порцию новостей. Кирилл развёлся во второй раз. У Юлии была дочка от первого брака, совместных детей они не завели. Юлия, по словам соседки, не хотела.
– Бегает по бабам, а счастья нет, – подытожила Тамила Григорьевна и откусила от круассана. – Ну и правильно. Нечего людей бросать.
Мне было всё равно. На самом деле – нет. Не всё равно. Где-то внутри, глубоко, сидела заноза, которую я старательно не трогала. Обида. Не за себя. За Полину.
Потому что Полина росла без отца.
И она спрашивала.
Первый раз – когда ей было пять. В садике дети нарисовали семью: мама, папа, ребёнок. Полина нарисовала маму и себя. Воспитательница спросила, где папа. Полина пришла домой и спросила меня.
Мне хотелось соврать. Придумать что-нибудь красивое – уехал далеко, работает на Севере, скоро вернётся. Но я не стала.
– Папа ушёл, когда ты родилась, – сказала я. – Он испугался быть взрослым.
– А я виновата? – спросила Полина.
Мне стало больно так, что перехватило дыхание.
– Нет, – сказала я. – Ты – самое лучшее, что случилось в моей жизни.
Полина кивнула. Серьёзно, как взрослый человек. И пошла рисовать.
Второй раз она спросила в школе, когда ей было восемь. Пришла с продлёнки, бросила рюкзак и спросила:
– Мам, а у меня вообще есть папа? Или ты меня сама родила?
Я засмеялась. Потом объяснила. Да, есть. Зовут Кирилл. Живёт в этом же городе. Не приходит. Почему – потому что ему важнее было, мальчик родится или девочка, а не сам ребёнок.
Полина подумала и сказала:
– Значит, он глупый.
Мне нечего было добавить.
Алименты к тому времени уже не приходили. Кирилл перестал платить после второго развода. Я могла бы снова подать через приставов, но не стала. Из-за семи тысяч возиться не хотелось. Да и пекарня работала – заказов хватало.
Полина росла. Ходила в школу, помогала мне в пекарне по выходным – насыпала сахарную пудру на корзиночки, раскладывала капкейки по коробкам. Серьёзная девочка с тёмно-русой косой до лопаток, круглыми щеками и вздёрнутым носом. Вся в отца лицом. И ничего – в характер.
Мне исполнилось тридцать пять. Пекарня приносила стабильный доход. Я взяла ипотеку на однокомнатную квартиру в пятиэтажке – маленькую, но свою. Каждый метр был куплен на заработанное, и я гордилась этим. Руки у меня были вечно в муке, кожа на пальцах сухая и покрасневшая от работы с водой и тестом, ногти коротко стрижены – с длинными в кондитерском деле делать нечего. Но эти руки были мои. И они кормили нас двоих.
Мужчины в моей жизни появлялись. Ненадолго. Один продержался полгода – хороший парень, добрый, но как-то не сложилось. Другой – три месяца, а потом признался, что ему скучно с женщиной, у которой ребёнок.
Я не расстраивалась. Было некогда.
А потом наступил январь.
***
Звонок в дверь раздался в субботу вечером. Полина делала уроки, я месила тесто для завтрашнего заказа – юбилейный торт на пятьдесят лет.
– Мам, откроешь? – крикнула Полина. – У меня руки в пластилине!
Я вытерла руки полотенцем, подошла к двери и посмотрела в глазок.
На лестничной площадке стоял Кирилл.
Я отшатнулась от двери, как от удара. Сердце подскочило и заколотилось где-то в горле. Десять лет. Десять лет я не видела этого человека, и вот он стоит на моём пороге.
Он раздался в ширину. Рубашка натягивалась на животе, пуговица посередине чуть оттопыривалась. Лицо стало одутловатым, под глазами залегли тени. Ему было тридцать восемь, но выглядел он старше. И голос, когда я наконец открыла дверь, оказался другим – ниже, глуше, с хрипотцой, которой раньше не было.
– Привет, Алла.
Я стояла в дверном проёме, не приглашая войти.
– Чего тебе?
– Можно поговорить?
– Говори.
Он переступил с ноги на ногу. Без чемодана, без сумки. Будто зашёл ненадолго.
– Может, я зайду? Холодно тут.
Я подумала секунду. Полина была в комнате. Я не хотела, чтобы она видела его вот так – без предупреждения.
– Подожди, – сказала я и закрыла дверь.
Зашла в комнату.
– Полин, ко мне пришёл один человек, мне надо с ним поговорить на кухне. Посиди тут, ладно?
– Кто?
Я помедлила.
– Твой отец.
Полина подняла на меня глаза. Тёмные, спокойные.
– Тот, который глупый?
– Да.
– Ладно, – сказала она и вернулась к урокам.
Я открыла дверь и кивнула в сторону кухни. Кирилл зашёл, огляделся. Маленькая кухня – стол, два стула, холодильник, плита. На столе лежало раскатанное тесто, рядом стояла миска с кремом.
– Уютно у тебя, – сказал он.
Я не ответила. Села на стул, скрестила руки на груди.
– Говори.
Он сел напротив. Потёр ладони, как будто замёрз.
– Алла, я знаю, что у меня нет права сюда приходить.
– Верно.
– Но я хотел тебя видеть. И дочку.
– Дочку. Ту самую, которая не мальчик?
Он поморщился. Закрыл глаза на секунду, потом открыл.
– Я заслужил это. Знаю.
– Ты не заслужил ничего. Ни плохого, ни хорошего. Тебя просто не было.
– Алла, я каждый день думал о вас.
– Каждый день – и ни одного звонка. Ни одного.
– Мне было стыдно.
– А мне было страшно. Но я не убежала.
Он снова потёр ладони. Нервный жест – раньше за ним такого не было. Или был, а я не замечала.
– Я тогда был другим человеком.
– А теперь?
– Теперь я понимаю, что натворил.
Я смотрела на него. На этого мужчину, который десять лет назад сказал мне, что ребёнок не того пола, и ушёл с дорожной сумкой. Который не приехал в роддом. Который не пришёл на суд. Который перестал платить алименты.
– Кирилл, чего ты хочешь?
Он помолчал.
– Я развёлся. Во второй раз.
– Я знаю.
– У нас с Юлей не было совместных детей. Она не хотела.
– А ты хотел? Сына?
Он отвёл взгляд.
– Сначала – да. А потом понял, что дело не в этом.
– А в чём?
– Я боялся. Ответственности, обязательств, всего. Сына я придумал как отговорку. Проще сказать «хотел сына» – и уйти, чем признать, что просто струсил.
Я слушала его и пыталась понять, что чувствую. Злость? Нет. Удовлетворение? Немного. Жалость? Может быть.
– И что теперь? – спросила я.
– Я хочу вернуться. Начать сначала. Я найду работу, буду помогать. Я хочу быть рядом с тобой. И с Полиной.
Он произнёс имя дочери так, будто пробовал его на вкус. Как чужое слово.
– Ты даже не знаешь, как она выглядит, – сказала я.
– Потому и пришёл. Чтобы узнать.
Я встала.
– Иди домой, Кирилл. Я подумаю.
– Правда?
– Я сказала – подумаю. Это не значит «да».
Он кивнул. Встал, застегнул куртку. У двери остановился.
– Алла, мне правда жаль.
– Мне тоже.
Я закрыла дверь за ним и привалилась к ней спиной. Руки тряслись. Не от холода.
Из комнаты выглянула Полина.
– Мам, ты в порядке?
– Да, – сказала я. – Иди делай уроки.
***
Я не спала всю ночь.
Лежала в темноте, смотрела в потолок и думала. Перед глазами крутились картинки – как я несла Полину из роддома, как считала шаги по комнате ночами, как стояла у плиты до рассвета, покрывая торты глазурью. Как ободрала стены в ларьке с шаурмой и три дня подряд оттирала жир с пола. Как первый раз повесила вывеску «Полина» над входом и стояла на тротуаре, глядя на неё, пока не замёрзли ноги. Как первый раз заплатила за ипотеку из собственных денег и ревела от счастья на кухне, пока дочка спала.
Каждая из этих картинок стоила сил. Каждая далась через «не могу, но надо». И ни в одной из них не было Кирилла.
А посреди всех этих картинок – он. Его сумка у двери. Его голос: «Я хотел сына. А ты родила девочку». Его шаги по лестнице. Щелчок замка. Тишина, которая после него наступила – оглушительная, как обвал.
Мне было двадцать шесть. Я стояла босиком на полу с младенцем на руках и верила, что мир рухнул. А он не рухнул. Он продолжался. Только без Кирилла.
И вот теперь этот человек сидел на моей кухне и говорил, что хочет начать сначала. Что понял. Что изменился.
Но изменился ли?
Он пришёл без подарка. Без игрушки для дочери. Без цветов, без коробки конфет – хотя бы символ, хотя бы жест. Пришёл с пустыми руками и со словами о себе. «Я развёлся. Я понял. Я хочу вернуться».
Я – я – я.
Ни одного вопроса о Полине. Как она учится. Чем увлекается. Здорова ли. Счастлива ли.
Ни слова.
Утром я встала, сварила кофе, отвезла Полину в школу и поехала в пекарню. Заказов было много – суббота прошла, а юбилейный торт ещё не собран. Работала молча, думала. Тамила Григорьевна заглянула за хлебом и сразу почуяла неладное.
– Что случилось? – спросила она, глядя мне в лицо.
– Кирилл приходил.
Тамила Григорьевна поставила пакет с хлебом на прилавок.
– И что хочет?
– Вернуться.
– Ой, – сказала она. – Ну и что ты думаешь?
– Пока ничего.
– Правильно. Думать – это не торопиться. А торопиться с такими людьми нельзя.
Она забрала хлеб и ушла. На пороге обернулась.
– Аллочка, ты сильная женщина. Но сильная – не значит одинокая. Это я к тому, что решай головой, а не обидой.
Я кивнула.
Но обида всё равно жила. Не за себя – я давно пережила и приняла. За Полину. За десять лет без отца. За вопрос «А я виновата?» из уст пятилетнего ребёнка. За рисунок с одной только мамой.
Вечером, когда Полина поужинала и устроилась на диване с книжкой, я села рядом.
– Полин, надо поговорить.
Она отложила книгу.
– Про того человека?
– Про твоего отца. Он хочет вернуться. Хочет с нами общаться. Познакомиться с тобой.
Полина молчала. Крутила в пальцах закладку.
– А ты этого хочешь? – спросила она.
Я не ожидала такого вопроса от десятилетней девочки.
– Я не знаю, – призналась я.
– А он когда уходил – он тебя обидел сильно?
– Да.
– А если бы я была мальчиком, он бы остался?
Вот оно. Тот вопрос, которого я боялась. И тот ответ, который я наконец знала точно.
– Нет, – сказала я. – Не остался бы. Дело не в тебе, Полин. Ни в тебе, ни в том, девочка ты или мальчик. Дело в нём. Он испугался. А когда человек хочет уйти, он найдёт причину. Любую.
Полина посмотрела на меня.
– Тогда зачем он вернулся?
– Потому что один. И ему плохо одному.
– А нам не плохо вдвоём?
Я обняла её.
– Нам хорошо вдвоём.
Полина прижалась ко мне.
– Мам, мне не нужен папа, который приходит, когда ему плохо. Мне нужен папа, который приходит, когда плохо мне.
И я поняла, что дочь сказала за нас обеих.
***
Кирилл позвонил через два дня. Номер его я определила – он не менялся за эти годы. Раньше я удалила его из контактов, но цифры всё равно были знакомые.
– Алла, ты подумала?
– Подумала.
– И?
– Давай встретимся. В кафе напротив моей пекарни. Сегодня в пять.
Он пришёл. Заказал себе кофе, мне – ничего, и не спросил. Я взяла чай сама.
Мы сидели друг напротив друга, и я видела: он нервничает. Потирал ладони, водил пальцем по ободку чашки. Ждал.
– Кирилл, скажи мне честно. Зачем ты вернулся?
– Я же сказал. Хочу быть семьёй.
– Чьей семьёй? Нашей?
– Вашей. Твоей и Полины.
– Ты произносишь её имя, как будто вчера узнал.
Он промолчал.
– Что ты знаешь о ней? – продолжила я. – Сколько ей лет?
– Десять.
– Почти десять. Чем она увлекается?
Он открыл рот и закрыл.
– Она любит рисовать, – сказала я. – И читать. Любимая книга – «Маленький принц». Она занимается гимнастикой, играет на укулеле и хочет стать ветеринаром. Она боится темноты, ненавидит манную кашу и засыпает только под свет ночника. Вот это – твоя дочь. А ты не знаешь о ней ничего.
– Потому и хочу узнать!
– Десять лет ты мог узнавать. Каждый день. Телефон у тебя работал. Адрес мамы ты знал. Можно было прийти, позвонить, написать. Открытку на день рождения – хоть одну за все годы. Но тебя не было.
– Я ошибся.
– Ты не ошибся, Кирилл. Ты выбрал. Выбрал уйти. Не по ошибке – осознанно. Сложил вещи в сумку, закрыл за собой дверь. А теперь выбираешь вернуться – не потому что любишь, а потому что тебе некуда идти. Юля ушла. Сына нет. Один. И вдруг вспомнил, что где-то есть дочь, которую ты не забирал из роддома.
– Я не бросил её в роддоме!
– Ты не приехал забирать нас. Меня встретила мама. На такси. И всю дорогу молчала, потому что не знала, что сказать. Это то же самое, Кирилл.
Он уткнулся взглядом в чашку. Пальцы стиснули ручку так, что костяшки побелели.
– Я и не прошу, чтобы ты сразу пустила меня обратно. Просто дай шанс. Один.
Я допила чай. Поставила чашку и посмотрела ему в глаза.
– Нет, Кирилл.
Он вздрогнул.
– Нет – не потому что я злюсь. Я давно перестала злиться. Нет – потому что мне не нужно то, от чего ты когда-то отказался. У меня есть дочь, дом, работа. Мы справились без тебя. Не назло, не вопреки – просто без тебя.
– Алла, я прошу тебя.
– А я не наказываю тебя. И не мщу. Просто не хочу возвращаться туда, откуда я ушла.
– Но Полина. Ей нужен отец.
– Ей нужен человек, который придёт, когда плохо ей. Не когда плохо ему.
Он замолчал. Надолго.
– Ты не простишь?
– Я уже простила. Давно. Но простить – не значит впустить обратно.
Я встала, достала из кармана купюру, положила на стол за свой чай.
– Если хочешь видеть Полину – это её право. Когда она подрастёт и захочет – я не буду мешать. Но нас с тобой – нет. Этого больше не существует.
Я вышла из кафе и пошла по улице к пекарне. Ветер дул в лицо, январский, колючий. Но спина была прямой.
***
Через неделю у Полины был день рождения. Десять лет. Первый юбилей.
Я пекла торт сама – трёхъярусный, с малиновым кремом и белой глазурью. Каждый ярус я вырезала вручную, выравнивала ножом, покрывала кремом в три слоя. Полина заказала розовые свечи – ровно десять, по числу лет. Мы пригласили трёх подружек из класса, маму, Тамилу Григорьевну с пирожками, которые она «случайно» напекла.
Квартира была маленькой, но мы уместились. Девчонки визжали от торта, мама суетилась с чаем и роняла ложки, Тамила Григорьевна командовала, куда ставить тарелки, и рассказывала, как в её времена дни рождения справляли. Полина сидела во главе стола – серьёзная, счастливая, с малиновым кремом на щеке. И я смотрела на неё и думала, что ради этого стоило пережить всё.
Когда гости разошлись, мы убирали со стола вдвоём. Полина мыла тарелки, я вытирала. Привычный ритуал, который мы выработали за годы жизни вдвоём – она моет, я вытираю, потом вместе расставляем по местам.
– Мам, спасибо за торт. Он был лучший.
– Он всегда лучший, – сказала я. – Я же кондитер.
Она засмеялась. Передала мне последнюю тарелку, вытерла руки о полотенце. Потом стала серьёзной.
– Мам, а тот человек? Он ещё звонил?
– Нет.
– Ты скажи мне, если позвонит. Ладно?
– Скажу.
– Только знай: мне хватает тебя. И бабушки. И Тамилы Григорьевны, которая вечно таскает нам пирожки.
Я засмеялась. А потом обняла её крепко-крепко, уткнулась носом в её тёмно-русую макушку и вдохнула запах детского шампуня и малинового крема. И держала так долго, пока она не сказала:
– Мам, ты меня раздавишь.
Когда Полина уснула, я достала со шкафа деревянную шкатулку. Открыла. Внутри лежало тонкое золотое кольцо – потускневшее, забытое. Я взяла его, покрутила в пальцах. Маленькое. Лёгкое. Странно, что когда-то оно казалось мне таким важным.
Я положила кольцо обратно. Закрыла крышку. Поставила шкатулку на полку.
Потом выключила свет на кухне, прошла в комнату. Полина спала, подтянув одеяло к подбородку. Ночник горел мягким жёлтым светом.
Я легла рядом. Закрыла глаза.
Из роддома я выходила одна. Но одинокой я не была.
И сейчас – тоже.
Подписывайтесь на мой канал чтобы читать другие интересные истории
Ваш лайк и комментарий - лучшая награда для меня 💖
Автор Саша Грек
Рекомендации к чтению ↓