РАССКАЗ. ГЛАВА 2.
Тьма под утро стала иной.
Она не была уже густой и слепой, а скорее изношенной, серой, как старая ткань, сквозь которую начал проступать слабый, безжизненный свет.
Они шли уже несколько часов, бесцельно блуждая по берегу, спотыкаясь о корни и заросли ивняка, которые в предрассветных сумерках казались скопищем призрачных, враждебных существ.
Надежда найти тот полузабытый мост таяла с каждой минутой, растворяясь в той же сырой мгле, что окутывала реку.
Безысходность, тяжелая и липкая, оседала на плечах, смешиваясь с ледяной влагой одежды.
— Виталик… — голос Рады сорвался, превратившись в хриплый, надтреснутый шепот. — Я не могу. Давай… давай хоть минутку.
Она не стала ждать ответа, словно силы оставили ее разом.
Ноги подкосились, и она опустилась прямо у его ног, на сырую, холодную землю, поросшую жесткой травой. Скорчившись, она обхватила колени руками, пытаясь унять неконтролируемую дрожь, бившую ее мелкой, частой волной.
Рассвет наступал неярко, без торжества.
Сначала восток лишь чуть посветлел, отливая грязноватым перламутром.
Потом тонкие, острые лучи, словно лезвия, прорезали низкую пелену облаков и упали на землю. Свет был холодным, безжалостным, обнажающим.
В этом первом, косом свете Виталик впервые за много часов по-настоящему разглядел ее.
И сердце его сжалось от острой, почти физической жалости.
Она выглядела разбитой, затравленной, не девушкой, а жалким подобием себя.
Мокрые, спутанные волосы, темные от речной воды, космами падали на плечи, слипались на щеках. Лицо было мертвенно-бледным, восковым, под глазами — глубокие, синюшные тени.
Губы, когда-то такие мягкие и улыбчивые, теперь были плотно сжаты, но все равно предательски вздрагивали, выдавая холод и шок, сковавшие ее изнутри.
Глаза она закрыла, длинные мокрые ресницы отбрасывали на скулы трагические, дрожащие тени.
Виталик молча присел рядом, на корточки, положив локти на колени. Усталость валила с ног и его. Каждая мышца ныла, в висках стучало.
Он смотрел на эту сгорбленную фигурку и думал о Димке.
Наверняка тот уже давно дома. Выпил горячего чаю, растерся махровым полотенцем и свалился в теплую, сухую постель.
Спит себе спокойно, может, даже не видя во сне ни всплеска, ни бледного лица, исчезающего под водой.
А он, дурак, вот здесь сидит, промокший до костей, с его девушкой, которая до последнего вздоха будет верить в какую-то чудовищную случайность.
Горькая обида, едкая, как дым, поднялась в горле.
Не только за себя — хотя и за себя тоже. Его бросили там, на воде, не оглянувшись, не поинтересовавшись, живой ли он, не утонул ли, пытаясь спасти ту, кого Дмитрий сам отправил на дно.
Его жизнь, дружба — все оказалось дешевле, чем избавление от надоевшей обузы.
Эта мысль раскаленным гвоздем входила в сознание, но он с силой отгонял ее. Не сейчас. Сейчас нельзя. Нужно было добраться до дома. Выжить.
Он взглянул на Раду и увидел, что по ее бледным, грязным щекам снова текут слезы.
Она плакала беззвучно, лишь плечи вздрагивали, а губы, прикушенные до белизны, так знакомо и жалко тряслись — точь-в-точь как тогда, в лодке, перед тем, как все рухнуло.
Он понимал этот ужас, эту пустоту. Понимал, что слова «все будет хорошо» сейчас — лишь кощунственная ложь.
Чем он мог помочь? Согреть? У него самого зуб на зуб не попадал. Утешить? Какими словами? Сказать правду, которую она, кажется, уже знала, но так отчаянно отгоняла прочь?
Мысль о другой девушке, о той, к которой Дмитрий уже неделю как бегал, жгла его изнутри.
Он видел, как Рада закрывала на это глаза. Видел ее растерянную улыбку, когда в деревне начинали перешептываться. «Это просто подруга из города, они старые приятели», — говорила она, и в ее глазах светилась такая наивная, такая хрупкая вера, что ему хотелось кричать.
Да, в ее слепоте была своя вина. Но добивать ее сейчас, вываливая эту грязь, — значило быть таким же подлецом, как Димка.
Рада внезапно подняла голову и открыла глаза.
Серые, огромные от слез и усталости, они уставились на него, ища в его лице ответ на вопрос, который она боялась задать.
Плечи ее все так же мелко, жалко дрожали.
— У него… есть другая? — выдохнула она. Не спросила, а именно выдохнула, и в этом выдохе была вся ее сломленная надежда и мольба сказать «нет».
Взгляд ее умолял, цеплялся за него, как за последнюю соломинку.
Виталик отвел глаза.
Вмешался он уже слишком глубоко, вытащив ее из реки.
Лезть теперь в эту боль, становиться тем, кто произнесет приговор вслух… Нет. Он не мог.
Пусть разбираются сами. Пусть она сама увидит, сама поймет, когда придет время.
— Вставай, — сказал он грубовато, поднимаясь и отряхивая мокрые джинсы. — Уже светло. Нам надо домой добраться. Разбирайтесь сами, без меня.
Он резко развернулся и зашагал прочь, скрывая лицо, боясь, что она прочтет в его глазах ту горькую правду, которую он так тщательно скрывал, чтобы не добить ее окончательно.
Через мгновение он услышал за спиной шорох и тихие, неуверенные шаги. Она пошла за ним.
Солнце, поднявшись выше, наконец-то обрело тепло.
Лучи его, еще робкие, ласково касались земли, заставляя сверкать капли росы на траве.
На их одежде, измятой и грязной, появились первые сухие пятна. Стало чуть легче дышать, хотя холод внутри, прошивший до костей, никуда не делся.
Мост они нашли почти случайно, когда уже перестали его искать. Вернее, нашли то, что от него осталось: несколько кривых, прогнивших свай, торчащих из воды, и зияющие черными провалами дыры вместо настила.
Конструкция кренилась набок, будто пьяная, и скрипела на ветру жалобно и угрожающе. Казалось, до нее давно не касалась нога человека.
Виталик остановился, оценивая обстановку.
Глубина под «мостом» была приличной, вода, темная и быстрая, пенилась у свай
. Идти пришлось бы по уцелевшим балкам, цепляясь за ржавые, шаткие поручни. Мысль снова оказаться в ледяной воде была отвратительна. Только-только обсохли.
Рада, словно почувствовав его колебания, прижалась к его боку, вся съежившись.
В ее глазах вспыхнул животный, первобытный страх перед этой хлипкой, ненадежной переправой над черной пучиной.
— Рада, — тихо сказал он, не глядя на нее, изучая маршрут, — идти, скорее всего, придется по одному.
Мост может не выдержать двоих. И осторожно, доски гнилые.
— Я не могу, — выдавила она, и ее пальцы впились в его рукав с такой силой, что даже сквозь ткань он почувствовал холод ее ногтей. — Виталик, я боюсь. Вода… Смотри, какая она страшная. Я не смогу.
Она дрожала, эта дрожь передавалась ему, и в ней не было ничего надуманного. Это был чистый, неконтролируемый ужас.
— Хорошо, — вздохнул он. — Давай я пройду один, проверю, и вернусь за тобой.
При этих словах ее хватка стала судорожной.
В ее взгляде мелькнуло паническое недоверие, тот же страх брошенности, что и в ночи. «Он уйдет и не вернется, как Димка».
Виталик понял.
Он медленно повернулся к ней, взял ее за подбородок пальцами, заставив поднять голову.
Его движение было не грубым, а скорее вынужденно-нежным. Он заглянул в ее широко раскрытые, полные слез серые глаза.
— Доверься мне, пожалуйста, — сказал он тихо, но очень четко. — Я не брошу тебя. Никогда.
Последнее слово сорвалось само, горячее и искреннее.
Она замерла, вглядываясь в его лицо, ища обмана, но находя лишь усталую решимость.
Пальцы ее постепенно разжались. Она отпустила его рукав.
Переход был пыткой.
Каждая ступенька грозила обвалом. Доски скрипели, прогибались, сыпалась труха.
Виталик двигался медленно, распределяя вес, цепляясь за все, что могло служить опорой.
Он дошел до другого берега, ощутив под ногами твердую землю, как величайшую победу. Вернулся обратно тем же мучительным путем.
— Держись крепче, — сказал он, беря ее ледяную, как сосулька, руку в свою.
Они пошли.
Рада шагала, зажмурившись, ее пальцы сжимали его ладонь так, что кости хрустели.
Мост качался, трещал, вода гудела внизу
. Но он вел ее твердо, не позволяя оступиться, его рука была якорем в этом хаосе страха.
В какой-то момент, преодолевая особенно страшный провал, она инстинктивно взглянула на него — и встретила его взгляд. В его глазах не было паники.
Была сосредоточенность, сила и та самая уверенность, которой ей так отчаянно не хватало.
И этого взгляда хватило, чтобы сделать последний шаг на твердую землю.
В деревню они вернулись ближе к обеду, когда жизнь уже кипела полным ходом.
Их появление — мокрых, грязных, изможденных, идущих вместе из леса — не могло остаться незамеченным.
Из-за плетней и калиток тут же высунулись любопытные головы. Шепот, как рой злых ос, поднялся и понесся по улицам вперед них.
«Смотри-ка, Борисова с Лихачевым… С реки, видать… Целую ночь пропадали… А где ж Гладков-то?»
Взгляды были колючие, оценивающие, полные грязных догадок.
Для деревни история обрела простую и пошлую форму: бросил один, подобрал другой.
Никто не видел темной воды, сжатого кулака в волосах и не слышал ледяного «хрен с ней». Они видели только удобный сюжет для сплетен.
Дмитрию, когда до него донеслись эти пересуды, стало даже легко. Идеальный выход.
Теперь все шишки посыпятся на благородного спасителя Виталика, а он, Димка, чистенький, свободный от этой «надоедливой девки» и ее проблем.
Улыбка самоуверенного облегчения тронула его губы.
Их встреча произошла вечером того же дня, у старого сарая на выгоне. Дмитрий вышел, как ни в чем не бывало, с привычной полуухмылкой.
— Ну что, герой? Вытащил нашу дуру? — начал он, но не успел закончить.
Виталик, не говоря ни слова, шагнул вперед и с размаху ударил его в лицо.
Удар был тяжелым, смачным, полным всей накопившейся за эти сутки ярости, обиды и презрения.
— Ты — подлый трус, — выдохнул Виталик, стоя над ошеломленным, падающим Дмитрием.
Голос его был низким, хриплым от ненависти.
— Ты бросил ее там, как мусор. И меня бросил. Чтоб ты сгнил. Больше ты мне не друг. И никогда не был.
Дмитрий, с окровавленной губой, попытался что-то выкрикнуть, вскочить, но Виталик уже развернулся и ушел, не оглядываясь. За его спиной оставался не просто бывший друг, а нечто чужое, гадкое, от чего тошнило.
Рада, тем временем, нашла в себе силы не сидеть дома.
Она пошла искать Дмитрия. Не для того, чтобы вернуть — что-то внутри нее навсегда переломилось у того гнилого моста.
А чтобы понять. Увидеть его глаза. Она нашла его не одного.
Рядом с ним, хихикая и цепляясь за его руку, была та самая городская девчонка, новая, блестящая, пахнущая чужими духами.
И Рада все поняла. Поняла не только про сегодня.
Она представила, как вчера, пока она боролась за жизнь в ледяной воде, пока Виталик рвал легкие, пытаясь ее найти, Дмитрий, сухой и довольный, смеялся где-то здесь же, с этой девушкой, может быть, даже хвастался, как ловко избавился от назойливой проблемы.
Она не подошла.
Не сказала ни слова. Она просто стояла и смотрела, пока в ее серых глазах не погас последний отблеск того летнего неба, что жило в них когда-то.
А потом тихо повернулась и пошла прочь, навстречу новой, пустой и страшной реальности, в которой единственным, кто не бросил ее в темноте, оказался тот, кого она раньше почти не замечала.
Известие пришло не громом с ясного неба, а тихой, нарастающей волной тошноты по утрам и странной, непонятной усталости, валившей с ног ещё до полудня.
Сначала Рада пыталась списать всё на стресс, на пережитый ужас, на ледяную воду, проникшую, казалось, в самую душу.
Но когда однажды утром её скрутило так, что она едва успела выскочить во двор, сомнений не осталось. Тихая, леденящая уверенность поселилась под сердцем, тяжелым и чужим комком.
Она рассказала матери вечером, при тусклом свете керосиновой лампы.
Не плача, а монотонно, словно зачитывая приговор.
Глафира сначала замерла, потом лицо её, изможденное годами труда и забот, исказилось такой мукой, что стало страшно смотреть.
— Господи… Диточка моя… — прошептала она, и в её глазах вспыхнул не гнев, а животный, беспомощный страх.
Страх за дочь, за её будущее, за тот позор, что теперь ляжет на их бедный дом тяжелее любой каменной плиты.
— Да как же так… Да он же… Он же негодяй!
Рада только молча качала головой. Слёз уже не было.
Они, казалось, все вышли тогда, в лесу, у гнилого моста. Теперь внутри была пустыня, сухая и выжженная, и только в самом центре её пульсировала эта новая, чужая жизнь — нежеланная, страшная, но уже неотделимая от неё самой.
На следующий день, собрав остатки гордости, она пошла к Гладковым. Шла не с надеждой, а с отчаяньем, с последней попыткой быть услышанной.
Ей открыла калитку не мать Дмитрия, а сам Степан. Увидев её, его лицо, и без того грубое, стало каменным.
— Чего пришла? — бросил он, перекрывая собой проход.
— Мне нужно с Димкой поговорить, — тихо сказала Рада, глядя куда-то мимо его плеча.
— Не до тебя ему. И не будет. Поняла? — его голос был ровным, безразличным, как скрип несмазанной петли.
— Нечего тут шляться. Ищи, того дурака, кто тебя засватает, раз такая гулящая.
Калитка захлопнулась перед самым её лицом с таким же глухим, окончательным стуком, как тогда ночью.
Она стояла, глядя на плотные, крашеные доски забора, за которым была другая жизнь — сытая, уверенная, безжалостная.
И понимала, что на этом всё кончено. Для них её больше не существует. Она стала проблемой, которую просто вычеркнули.
Поле раскинулось огромным, утомительно ровным прямоугольником под палящим солнцем.
Воздух дрожал от жары, пах пылью, нагретой землёй и горьковатым соком свеклы.
Рада, вместе с другими женщинами, двигалась вдоль бесконечных зелёно-бордовых рядов, её спина горела огнём, а пальцы, онемели от монотонной работы.
Наклониться становилось всё труднее, мешал тот самый, ещё невидимый комок под сердцем, напоминающий о себе тянущей тяжестью.
Она время от времени выпрямлялась, чтобы дать отдых уставшим мышцам, и взгляд её сам собой тянулся туда, где на краю поля гудели трактора.
Там, в клубах пыли и выхлопных газов, работали мужчины.
Её глаза сами нашли Дмитрия. Он сидел в кабине нового, ярко-красного «Беларуса», с открытой дверцей, загорелый и беззаботный.
О чём-то кричал своему напарнику, и тот смеялся, показывая большой палец.
Он был в своей стихии — сильный, нужный, окружённый уважением. Мир, который он для себя выбрал, был простым и ясным: металл, солярка, власть над машиной. Никаких слёз, никаких сложностей, никаких ответственностей.
А чуть поодаль, почти в тени старой ветлы, копошился со своим вечно дымящим, поскрипывающим агрегатом Виталик.
Он работал один, сосредоточенно и молча. Между двумя тракторами лежала не просто полоса вспаханной земли.
Лежала тишина. Та самая, тяжёлая и звенящая, что воцарилась между бывшими друзьями после той драки.
Не было больше общих шуток на перекуре, дружеских подначек, братского плеча.
Было два острова, разделённые бурным, невысказанным потоком предательства и стыда.
Рада видела это. Видела, как Виталик, вылезая из кабины, чтобы поправить плуг, намеренно отворачивался, избегая даже случайного взгляда в сторону Дмитрия
. И как Дмитрий, поймав этот манёвр, лишь презрительно щурился и громче смеялся, будто стараясь доказать всем — и себе в первую очередь — что ему всё равно.
— Рада, работай, хватит глазеть, — послышался рядом сдержанный, усталый голос матери.
Глафира, согнувшись в три погибели, быстро и ловко обходила дочь, выдёргивая сорняк за сорняком.
На её загорелом, иссечённом морщинами лице была не злоба, а та же самая, знакомая Раде безнадёжность.
Она боялась. Боялась сплетен, которые уже ползли по полю шепотком, будто ядовитые насекомые.
Боялась косых взглядов, которые бросали на её дочь другие женщины — одни с жалостью, другие с любопытством, третьи с плохо скрытым осуждением.
«Сама виновата», «гуляла, вот и нашла», «а говорили, с Лихачевым-то она в ту ночь…» — эти неозвученные фразы висели в горячем воздухе, давя тяжелее солнца.
Комок в горле сдавил так, что стало трудно дышать.
Рада быстро, прежде чем предательская влага выступит на глазах, опустила голову.
Перед её глазами поплыли зелёные листья свеклы, тёмная земля, её собственные потрескавшиеся перчатки.
Одна крупная, горькая слеза упала в пыль, оставив маленькое тёмное пятно, и тут же исчезла, поглощённая ненасытной жарой.
Она снова взялась за работу, сжав зубы до боли.
Каждое движение отдавалось ноющим эхом в спине, каждое прикосновение к земле напоминало о том, что теперь она сама — часть этой земли.
Тяжёлой, неподатливой, обречённой на бесконечный, изнурительный цикл.
Но в этом отчаянном, молчаливом труде зарождалось что-то новое. Не надежда — её не было
. А какое-то окаменелое, упрямое решение. Решение выжить. Не для себя — для того тихого, невинного пульса, что стучал внутри, единственного, что теперь принадлежало ей безраздельно и что никто — ни Дмитрий, ни его могущественный отец, ни злые языки — отнять уже не мог.
Она решила сказать ему.
Не из надежды на что-то, а из последнего, угасающего чувства справедливости.
Он должен знать. Должен посмотреть в глаза последствиям своего поступка, даже если смотреть захочет только для того, чтобы отвести их.
Поймала она его на краю деревни, у старого сарая, где парни частенько собирались покурить.
Дмитрий стоял, прислонившись к серым, выщербленным доскам, и что-то рассказывал приятелю.
Увидев Раду, он замолчал, и на его лице появилось не раздражение, а что-то вроде скучающего любопытства, будто он наблюдал за назойливым насекомым.
— Дим, мне надо поговорить, — голос её звучал глухо, будто из пустой банки.
— Опять? — он вздохнул преувеличенно устало. — Я же сказал, всё между нами кончено. Не тормози.
Его друг хихикнул, но, встретив взгляд Рады, поспешил ретироваться, делая вид, что его срочно куда-то позвали.
Они остались одни.
Между ними висела стена из молчания, горячего воздуха и воспоминаний о ледяной воде.
Рада вдохнула полной грудью, чувствуя, как под рёбрами сжимается тот самый, ещё невидимый узел жизни.
— Я беременна, — сказала она ровно, без пафоса, глядя куда-то в пространство между его подбородком и плечом. — От тебя.
Наступила тишина.
Не просто отсутствие звука, а плотная, густая субстанция, в которой застревало дыхание. Дмитрий не дернулся, не изменился в лице.
Только его глаза, такие знакомые и такие чужие, сузились, будто высчитывая что-то, оценивая ущерб. В них не было ни шока, ни страха, ни даже злости.
Был холодный, стремительный расчёт.
Он засмеялся. Коротко, сухо, без тени веселья.
— Ну конечно, от меня, — произнёс он, и в его голосе зазвучала ядовитая, сладковатая убеждённость.
— Удобно, да? Ты же теперь чиста, как стеклышко.
Всю деревню уже в уши залила, как ты с Виталькой моим ночь напролёт в лесу болталась, мокрая-перемокрая. Теперь и ребёночка на меня свалить решила?
Слова его били, как камни, точно рассчитанные и отточенные.
Рада почувствовала, как земля уходит из-под ног, но не физически, а где-то внутри, в самой опоре мира.
— Какую ночь? — прошептала она, и голос её предательски задрожал. — Ты же сам… ты сам меня…
— Я тебя ничего, — перебил он резко, шагнув вперёд.
Его лицо теперь было близко, и она видела в его глазах не просто ложь, а нечто худшее — искреннюю, циничную веру в эту ложь.
— Мы поругались, ты с горя к моему другу пристала. Я видел, как вы вместе с реки шли. Целую ночь вас не было. А теперь — раз! — он щёлкнул пальцами перед самым её лицом.
— И ребёнок от меня. Очень вовремя. Очень удобно. Может, он тебе и помочь хотел, а ты и рада , шлюха.
Каждое слово было ударом.
Она слышала их, но смысл пробивался через нарастающий гул в ушах.
Он не просто отказывался. Он переписывал всё. Тёмную воду, его руку в её волосах, её отчаянный крик — всё это стиралось, а на чистый лист ложилась другая история.
История о гулящей девке, которая пытается подцепить богатого жениха, прикрываясь ребёнком от другого.
— Ты врёшь, — выдохнула она, но в её голосе не было силы, только бессильная, детская обида. — Ты знаешь, что врёшь.
— Знаю, — неожиданно легко согласился он, и в его глазах мелькнуло что-то вроде весёлого презрения.
— Я знаю, что ты хочешь чтобы я на тебе женился.
Знаю, что ты и твоя мамка моих денег хотели. Но не выйдет, Радка. Не на того напала.
Пойди к своему Витальке, пусть он ребёнка своего воспитывает. Вы же теперь — пара. Вся деревня так думает.
Он повернулся к ней спиной, делая вид, что разговор окончен. Потом, будто вспомнив, обернулся.
— И если хоть слово где проболтаешься про эту свою брехню… — он не договорил, но его взгляд, скользнувший по её фигуре, сказал всё за него.
Угроза в нём была не шуточной. Она была тихой, деревенской, страшной своей бытовой жестокостью. Сплетни, давление, насмешки — всё это оружие было в его руках, и он прекрасно умел им пользоваться.
Рада стояла, не в силах сдвинуться с места.
Солнце пекло макушку, но внутри её был лёд. Она смотрела на его удаляющуюся спину, на уверенную, развязную походку, и понимала, что проиграла.
Он не просто убежал от ответственности.
Он украл у неё правду. Он выкрасил её в грязные, пошлые цвета, и теперь, куда бы она ни пошла, эта новая, удобная для всех история будет идти за ней по пятам, опережая её.
В ушах звенело от его слов. «Отец значит он… Отец значит он…»
Эта фраза, брошенная с такой лёгкостью, обжигала сильнее любого открытого оскорбления.
Он не просто отказывался. Он перекладывал отцовство, как ненужную ношу, на того, кто единственный протянул ей руку.
На Виталика. И делал это так, что даже у неё на миг мелькнула чудовищная мысль: а вдруг все поверят? Вдруг и правда это станет её клеймом?
Она медленно, как автомат, повернулась и пошла прочь, не в сторону дома, а в поле, к реке.
Туда, где было тихо и где шёпот воды мог на время заглушить этот ядовитый, навязчивый голос в голове, пересказывающий новую, ужасную версию её жизни, в которой она была уже не жертвой, а расчётливой обманщицей, а её нерождённый ребёнок — всего лишь разменной монетой в грязной игре.
. Продолжение следует.
Глава 3