Завтрак как декларация принципов
Наш утренний стол был полем битвы цивилизаций. С одной стороны — нежные сырники, с другой — скромный брусочек в фольге под названием «Дружба».
Во Франции это выглядело бы так: Сырная тарелка — это священнодействие. Каждый кусочек — история региона, разговор с фермером. Плавленый сыр? Максимум — это «La Vache Qui Rit» для детских бутербродов, но никак не объект гастрономического обсуждения взрослых.
В России это происходит иначе: На столе лежит не просто сыр. Лежит решение. Решение проблемы быстрого, сытного и недорогого завтрака, который не подведет. Он не для дегустации, он для функции.
И вот какой глубинный культурный механизм за этим стоит: Французская культура еды — это культ происхождения и сложности. Русская, в своей массовой повседневной ипостаси — это культ результата и надёжности. Пьер ищет в сыре территорию (терруар), я ищу в нём полезность. Его отвращение — не снобизм, а искреннее непонимание: как можно уважать продукт, который не рассказывает истории?
Моя защита — тоже не упрямство, а попытка объяснить, что здесь история другая: не о земле и мастере, а о вызове времени, климата и необходимости накормить страну.
У цирка, или О чём молчат памятники
Гуляя мимо цирка, Пьер, всё ещё переваривающий культурный шок, развивал свою мысль.
«Для нас сыр — это характер. Даже в самом простом камамбере есть душа, настроение, которое меняется от дня ко дню. Ваш брусочек… он всегда одинаков. Это пугающе».
Французское сознание ценит в продукте вариативность, следы ручного труда, некую «одушевлённость». Русская массовая пищевая индустрия советской и постсоветской закалки, наоборот, боготворила стандарт. Одинаковый сырок в Магадане и в Калининграде — это не недостаток, это победа. Это символ контроля над гигантскими территориями, гарантия, что где бы ты ни был, тебя ждёт знакомый, а значит, безопасный вкус. Это еда как элемент единого государственного кода.
Площадь Ленина и памятник утилитарности
Выйдя на площадь к гигантскому памятнику, я наконец нашёл идеальную метафору.
«Смотри, Пьер, — сказал я. — Это памятник Идее. Монументальной, бронзовой, неоспоримой. А плавленый сырок — это памятник другой идее. Идее пищевой индустриализации, доступности и калорийной эффективности. Они — из одной эпохи».
И монумент, и сырок — продукты системы, мыслившей категориями миллионов, планов, норм. Личное, индивидуальное, а тем более «региональное» приносилось в жертву всеобщему. Французский сыр воспевает уникальность своей деревушки. Советский плавленый сырок воспевал могущество комбината, накормившего всю страну из одного котла.
Высота парка и смена перспективы
Мы забрались на высокий арочный мостик в парке (читатели, вы наверняка знаете этот вид — он открывается с одного из главных мостов в самом сердце старого парка культуры). Оттуда был виден весь городской пейзам.
«С этой высоты всё кажется частью одного целого, — заметил Пьер. — Даже непонятное».
И тут меня осенило.
«Твоя сырная тарелка, Пьер, — это такой же панорамный вид. Камамбер — это купола, Рокфор — суровые башни, козий сыр — извилистые улочки. А наш плавленый сырок и творожный — это вид из окна конкретной квартиры на конкретный двор. Не такой впечатляющий, не для туристов. Но это твой двор. Его запах, его скамейка. Вкус этого сырка — не про географию Франции, а про географию моего детства: поход, продлёнка в школе, ночная электричка».
Если французская гастрономия часто обращена вовне (к соседям, к ценителям), то русская «гастрономия простых вещей» обращена внутрь, в частный, личный опыт. Мы ностальгируем не по «идеальному вкусу», а по контексту, в котором этот вкус был съеден.
Ночной эксперимент и француз сдался
Позже, в свете ночных фонарей, Пьер купил тот самый сырок, хлеб и кофе. Он устроил импровизированный эксперимент: «Я попробую не как сыр, а как… артефакт. Часть кода».
Он жевал, пил кофе, и его лицо было лицом антрополога, пробующего ритуальную пищу неизученного племени.
«Это невыносимо странно, — признал он. — Но в этой странности есть грубая честность. Он не притворяется чем-то великим. Он — просто он. Это как очень прямой, без намёков, разговор».
Французская культура строится на намёке, игре, тонкости. Русская коммуникация (и еда — её часть) часто ценит прямое, даже грубоватое, но честное высказывание. Сыр «Дружба» не играет с тобой в игры. Он говорит: «Я — жирный, солёный, я тебя накормлю». И в этой прямолинейности есть своё достоинство и своя философия.
Сара, наблюдая за этим, капитулировала: «Если уж француз нашёл в этом какую-то логику, то и я, пожалуй, перестану воровать». Мы не стали выгонять Пьера из страны. Мы дали ему культурный ключ. Он не полюбил плавленый сырок, но перестал его отвергать. Он начал его читать. А это, возможно, и есть главная цель любого диалога цивилизаций, и после его будет есть и Любить Россию.