Одним из летних вечеров Ведагор сидел на крыльце своей лесной избы и провожал взглядом ускользающие лучи закатного солнца. На поляну, окруженную елями, медленно вползал полумрак. Ветер притих в зарослях; смолкли птицы, затаились звери в норах, а чародей все сидел неподвижно, поглощенный своими думами.
Нынче Малуша призналась ему, что один из мо́лодцев деревенских к ней свататься мыслит. То для Ведагора было не диво: девка-то в самый цвет вошла, налилась, подобно ягодке спелой. Однако ж все это могло стать помехой их с Малушей зарождающемуся счастью. Нет, тягаться с простым парнем чародей не собирался – и без того ведал, что сердце девичье ему одному принадлежит. Да и, явись нужда, одолел бы он без труда любого деревенского мужика.
Иное его душу тревожило. Ежели вещие сны и впрямь им с Малушей сына пророчили, то рано али поздно так должно было случиться. Тогда окажется его лю́бая перед тяжким выбором: позор на свою голову принимать в родном селении, али «по-людски» устраивать жизнь, скрывая тайну рождения дитя. Ведагор разумел, что не сможет взять Малушу к себе в лесную избу – и о том он ей уж сказывал. Самому же ему места среди людей не было… по всему выходило, что следовало озаботиться дальнейшей судьбой и молодой травницы, и дитя, коему надлежало появиться на свет. Его, Ведагора, сына…
Тяжело вздохнул чародей и после усмехнулся: они с Малушей не поспели еще и познать друг друга, а он уж наперед всю их жизнь прикидывал. Но разве ж можно было иначе? Нельзя… дюже мила́ была его сердцу темнокосая краса, дюже жаждал он, дабы родила она ему сына, особым даром наделенного.
Ведагор перевел взгляд на потемневший ельник, и взгляд его внезапно полыхнул огнем: иные думы им завладели. Припомнил он, как на днях вечером бродил волком по краю леса, где с Малушей распрощался, и наткнулся на какого-то деревенского лиходея. Ум за разум у того парня, видать, зашел: не успокоился он, покуда все заросли вокруг себя не порубил! Молодняк попортил, поганец, орешник искалечил, чтоб ему пусто было! А после уселся на пень и слезы лить вздумал… да-а… надобно было проучить злодея, принесшего столько боли лесу. В другой раз эдак и придется поступить, вестимо… попадись он сызнова – несдобровать лиходею!
- Эх-х!
Крякнув, чародей поднялся на ноги и потянулся. Пора пришла и о вече́ре помыслить. Растапливать печь охоты не было – и без того день дюже жарким выдался. Порешил Ведагор очажок на поляне устроить да похлебки густой наварить.
Трапезничая в легком, сизом летнем сумраке, он размышлял, каковые редкие травы соберет для Малуши поутру. Довольно росло этих трав в округе поляны – рви, сколь душе угодно! Оно и ясно: в эдакую глушь народ не захаживал. Встречались Ведагору мужики на лесных дорогах, но то были пути проезжие, людям известные. В лесных же дебрях нога простого человека не ступала, окромя тех, кому ведомо было, где чародея сыскать.
- К осени наведаюсь в Залесье, - вслух проговорил Ведагор. – Прав Сбыслав: запасы пополнить не помешает. Да и одежей кое-какой разжиться… утварью домашней – избу приукрасить… самому-то мне без надобности, а вот, коли Малуша по зиме станет заглядывать, это дело иное. Меня-то стужей не проймешь, а девка – она на то и девка… эх-х…
Замолк Ведагор: сызнова им сладкие думы завладели. Разумел он, что общего житья у них с его любушкой не будет, ибо уклад чародейский не велит. Однако ж, ничто не мешало ему в лесном жилище своем Малушу гостьей за стол усадить. Уж он ее попотчует лепешками с травами особыми да отварами ягодными…
Усмехнулся чародей: впереди было целое лето, полное их токмо зародившейся любви. Уже грезил Ведагор о том, как поведет Малушу в дивные земляничные места, где ягоды созревали величиною с воробьиное яйцо. Станет его краса темнокосая целые туески домой таскать! Таковые лесные дары токмо в сердце леса сыскать было можно…
Далекий волчий вой оторвал чародея от раздумий. Огляделся он по сторонам, покончил с похлебкой; поднявшись на ноги, затушил тлеющий костерок. Затем отправился избу, лучину зажег и присел к дощатому столу. Нынче, после полуночи, настало время тайным ремеслом заняться: взяться за изготовление оберега чародейского, над коим он уже долгое время трудился.
Глаза Ведагора сверкнули огнем предвкушения. Премудрости этой дед Прозор его еще обучал, но покамест Ведагор не сподобился самолично подобную вещь изготовить. Немалых усилий требовала сия кропотливая работа: особые заклинания читать приходилось, да не во всякие дни дозволено было приниматься за дело тайное…
Меж тем, в избе Малуши в ту ночь тоже никто не ложился. Разбирали они с бабкой Светаной целебные травы, кои девка из лесу натаскала. Качая головой, старуха приговаривала:
- Вот уж диво! Откудова столько набралось-то?! Нешто ты еще дальше в лес забредала, а, Малуша?
- Вовсе нет! – отвечала та, но щеки ее эдак и пылали. – На той поляне нынче пышным цветом все цветет, оттого и таскаю полными корзинами.
- Ну, теперича уж довольно туда хаживать. Нам не токмо Гладиле, а и десятерым другим на зиму хватит, коли что!
- Как это – довольно? Я, бабушка, покуда пора летняя, всякий погожий день стану в лес наведываться! Мало ли у нас надобностей? Травы-то, поди, целое лето растут…
- Как же – всякий день-то? – растерялась старуха. – А иные наши заботы-то? Окромя снадобий, нам съестные запасы заготавливать придется. Коли огород запустим – чем кормиться зимою станем?
- Пошто запустим-то? Поспеем!
- Дык… Ларион Пропольник* грядет! Луна вон, гляди, скоро на убыль пойдет – самое время гряды полоть…
- Не кручинься – управимся! Поутру я в лес стану бегать, а после…
Бабка Светана всплеснула руками:
- Чтой-то ты, девонька! Эдак изморишь себя вовсе! Обождет лес, набегалась ужо!
Малуша возразила:
- Да не дюже много и полоть-то!
- Это как же? – старуха принялась перечислять: - Лук, репа, капуста… пестрец**, опять же, зарастает! Ты, девонька, глазастая, а мне ужо пестрец-то от сорной травы не отличить…
- В лес я, бабушка, все равно ходить стану. Ежели не поутру – значится, когда за полдня перевалит.
Неладное почуяла бабка Светана: сердце в груди ее встрепенулось, забилось часто. Внезапная догадка осенила ее:
- А может быть, ты, Малуша, от Третьяка в лес-то бегаешь? А?
- Будет тебе чепуху выдумывать, - буркнула девка.
- А пошто нет-то? Ты не таись, ласточка моя, сказывай, коли так! Ежели ты токмо из-за него днями напролет в лесу пропадаешь, то худо дело! Я уж с Гладилой тогда потолкую: пущай сына вразумит. Негоже это – по лесу девке шататься заради того, дабы от парня прятаться!
- Да Третьяк тут и вовсе не при чем! – сверкнула взглядом Малуша. – Что ты, бабушка, к месту и не к месту все его поминаешь?!
- Дык… я о тебе тревожусь… - развела руками травница.
- Напрасно тревожишься! Я о нем и не мыслю. Я, бабушка, премудрости все твои познать хочу, потому и стараюсь чаще в лес бегать… самой мне надобно в травах разуметь, самой находить все, что надобно! Чай, не дитя я уж…
- Не дитя… - со вздохом согласилась старуха.
- Вот и дозволь познавать травы и их природу!
Малуша зарумянилась, сгорая от стыда при мысли о том, что познать ей хотелось совсем иное… обманывая бабку Светану, она испытывала жгучие угрызения совести, но не могла совладать со своей тайной страстью. Жаркие объятия Ведагора манили ее, милый сердцу голос звенел в ушах нежной песней… чуяла девка, что впереди ждет ее то, о чем она грезила много ночей подряд и чего тайно боялась. Но это должно было случиться…
Собравшись с духом, она проговорила:
- Что ж, бабушка, будь по-твоему. Поутру еще разок в лес сбегаю, а вдругорядь пойду после того, как с огородом управимся! Повременю со сбором трав покамест…
- Вот и славно, вот и добро, девонька! – облегченно закивала бабка Светана.
А у самой нее, глядя на внучку, душа эдак и изнывала: чуяла неладное, чуяла…
Поутру Малуша уже по привычке бежала к знакомой поляне с корзиной и узелком в руке. Ведагор, как водится, ждал ее, растянувшись в душистых травах.
- Лю́бая моя…
Он увлек девку за собою на цветочный ковер, и пряная сладость запахов одурманила их обоих. Едва они сумели оторваться друг от друга, как чародей проговорил, усмехнувшись:
- Чую, хлебом черным откуда-то тянет. Уж не его ли ты мне нынче принесла?
- Его, - девка потянулась к узелку. – Бабушка давеча пекла! Ну, я и помыслила, что…
- Что я тут в лесу изголодался без хлеба?
- Угу… - смутилась Малуша.
Ведагор провел пальцами по ее заалевшейся щеке.
- Права ты, лю́бушка моя! Хлеба давно я не едал… но не потому, что запасы муки у меня иссякли. Просто одному-то и охоты не было его печь… дед Прозор, я сказывал тебе, научил меня стряпать не худо. Попотчую тебя еще лепешками с травами – дюже по нраву тебе придутся, вестимо! А хлеб… хлеб напоминает мне о прежней жизни…
Чародей отломил кусок от краюхи с хрустящей корочкой и, медленно поднеся его к лицу, блаженно втянул в себя носом лакомый запах ржаного хлеба. Затем он с наслаждением вкусил его и предложил то же сделать Малуше. Первое время они молчали, лаская друг друга взглядами, а после рассмеялись, и Ведагор пообещал:
- Скоро земляника пойдет – покажу тебе заветные места, где ее дюже много!
- Взаправду? – обрадовалась Малуша. – Ох, как славно! Мы ведь, бывало, с девками деревенскими наперегонки до земляничной горки бегали! Всем хотелось набрать самых спелых, самых сладких ягод, да побольше…
- Нынче не придется за ягоды драться, - усмехнулся Ведагор. – Самой сладкой земляникой тебя угощу, радость моя… дай токмо срок…
И он припал к девичьим губам в долгом поцелуе. Малуша отстранилась от него, дабы отдышаться, и пролепетала:
- Ве-ли-мир… имя мне твое слух ласкает… пошто ты Ведагором стал?
- Сказывал уж я тебе, лю́бая моя… - выдохнул ей в ухо чародей. – Таков наш обычай…
- Послушай меня… погоди…
Малуша села на траве, и голова ее внезапно закружилась от переполнявшей сердце неги.
- Что? Сказывай…
- В ближайшие дни не смогу я в лес придти, - грустно проговорила она. – Бабушка чует неладное, а о тебе я ей сказывать не желаю. Пора настала гряды полоть, потому, покамест не управимся, в лес мне ходу нет!
- Что ж, - вздохнул Ведагор. – Я ждать тебя буду на этой поляне спустя седмицу! Коли не придешь – все равно стану ждать всякий день…
- Приду! А как же иначе?!
- Всякое случается…
- Не говори эдаких слов! Я дышать не могу без тебя… - прошептала Малуша.
Чародей ласково пропустил сквозь пальцы ее косу и втянул в себя запах девичьих волос с таким же наслаждением, как прежде вдыхал ржаной дух черного хлеба.
- А мне теперь твой запах драголюба во всем чудится! Судьбой ты мне ниспослана, Малуша! Гляди, к слову: я трав тебе целебных собрал поутру!
Девка от удивления округлила глаза:
- И впрямь… и каковы травы-то сочны!
- В тайных местах собраны недалече от избы моей… - усмехнулся Ведагор.
Долгое время они еще лежали на цветочном ковре, покуда Малуша не проговорила:
- Пора мне! Боязно, что бабушка заподозрит что-то!
- Не пришла ли пора рассказать ей обо мне? – вопросил Ведагор. – Она – знахарка, чай, лишнего болтать не станет.
- Нет, что ты! – тряхнула головой Малуша. – Неровен час, худо сама себе сделаю! Ежели не пустит она меня в лес, я с горя умру! А идти супротив ее воли нету охоты… одни мы с ней друг у друга…
- Разумею… - медленно проговорил чародей. – Что ж… покамест, значится, таиться ты от нее мыслишь…
- А разве иначе можно поступить? Не желаю я, дабы кто-то мешал нашему счастью! Пущай это и родная моя бабушка…
- Нешто родная твоя бабушка не поймет? Сказывала ты, мудра она и сердцем добра…
- Так и есть! Но она грезит за Третьяка меня отдать!
- Третьяк… - глаза Ведагора полыхнули странным огнем. – И давно ли он ходит за тобою?
- Не станем говорить о нем! – взмолилась Малуша. – После как-нибудь. Нынче и без того времечко наше убегает… восвояси мне пора…
- Погоди, - чародей притянул ее ближе к себе. – Еще пару мгновений… поспеем… я ведаю самый короткий путь…
И они сызнова оказались в сладком забвении…
Токмо лес шумел вокруг да скрипели на теплом ветру стволы мерно покачивающихся сосен, дремлющих в знойном мареве летнего дня. Запах хвои и лесных цветов кружил головы счастливым влюбленным, притаившимся в высокой траве посреди солнечной поляны. А где-то в вышине, над ними, порхали в воздухе яркокрылые бабочки да вились быстрые стрекозы…
Когда Ведагор с Малушей простились на окраине леса, солнце уже перевалило за полдня. Чуяла девка, что бабушка сызнова станет причитать, но корзина ее была полна целебных трав, и это могло стать ее спасением.
Чародей, запечатлев на губах своей лю́бой горячий поцелуй, проводил ее жарким взглядом. Обождав немного, он оборотился волком и последовал за ней следом. Заросли надежно скрывали его, и Ведагор не страшился быть замеченным. Дюже хотелось ему как можно дольше побыть рядом со своей ненаглядной, дюже сладко было со стороны, тайно, любоваться ею.
Когда молодая травница вышла на опушку леса, чародей почуял неладное. К запаху драголюба начал примешиваться чей-то чуждый, тяжелый запах земли и сырого дерева. Внезапно Малуша охнула, увидав впереди человека, и на мгновение остановилась в нерешительности. Человек тот возился с топором – судя по всему, заготавливал жерди заради своих деревенских надобностей. Ведагор притаился, наблюдая за их случайной встречей. В человеке он признал того самого лиходея, что безжалостно рубил заросли в тот памятный вечер…
- Ну, здравствуй, сероглазая! – крякнул парень, откладывая топор. – Сызнова за травами бегала? Бабка Светана, небось, волнуется: солнце скоро сядет!
- Не выдумывай, Третьяк! – отвечала Малуша. – За полдня токмо перевалило! День нынче долгий… а ты пошто тут один, не с братьями?
- Братья иной работой заняты. Идем, что ли, в деревню…
Перекинув жерди через плечо, парень поспешил окончить работу.
«Третьяк, значится... – помыслил про себя Ведагор. – Вот оно что… ты это, стало быть, во владениях моих норов свой показываешь, поросль молодую губишь… что ж… хорошо бы проведать о тебе поболее…»
И, дождавшись, покуда двое скроются из виду, бурый волк метнулся обратно в лес…
________________________________
*Ларион Пропольник (в народе Ларионов день) – отмечался на Руси в июне, знаменовал приход поры избавления от сорняков (прим. авт.)
**Пестрец – одно из названий петрушки (прим. авт.)
Назад или Читать далее (Продолжение следует)
Поддержать автора: https://dzen.ru/literpiter?donate=true