Сентябрь 1979 года.
Глухое село Заря, затерянное среди бесконечных лесов и болот в трёхстах километрах от областного центра. Здесь, где электричество частенько пропадало, а дорог не существовало в принципе — только направления, — действовали свои законы. Законы тайги и председательского кулака.
Но в то промозглое туманное утро, когда пастух только гнал стадо на выпас, привычный уклад жизни в Заре рухнул.
Утро началось не с крика петухов и не с гула тракторов. Оно началось с нечеловеческого, тошнотворного визга, доносившегося со стороны свинофермы. Кричали не свиньи. Кричала Нюра — кривая свинарка, которая пришла на утреннюю кормёжку.
Когда к хлеву сбежались мужики с вилами и сонный участковый, Нюра сидела в грязи у ворот загона, белая как мел, и только тыкала трясущимся пальцем в полумрак помещения.
То, что они увидели внутри, заставило бы перекреститься даже убеждённого атеиста. В самом большом загоне, где содержался племенной хряк по кличке Борька, звероподобное животное весом в триста килограммов, была мёртвая тишина. Хряк спокойно доедал что-то из кормушки, а рядом, привязанный верёвками к толстым дубовым столбам, висел человек. Это был Трофим Игнатьевич, председатель колхоза.
Хозяин, барин, царь — как его только не называли за глаза. Человек, который держал в страхе три деревни, который мог одним росчерком пера лишить семью дров на зиму или отправить неугодного в тюрьму. Сейчас он напоминал разделанную тушу. Он был абсолютно гол.
Его грузное волосатое тело было покрыто синяками и ссадинами, словно его били палками долго и с наслаждением. Но самое страшное было не это. На его широкой жирной груди, прямо поверх седых волос, чем-то острым, вроде ножниц для стрижки овец, было вырезано одно короткое слово — «Скот».
Районный следователь, приехавший на «газике» к обеду, чуть не вывернул содержимое желудка прямо в навоз. Он видел поножовщину, видел пьяные драки, но такое ритуальное унижение представителя советской власти видел впервые.
— Кто? — орал следователь, бегая глазами по толпе собравшихся колхозников. — Кто это сделал? Это же вышка! Расстрел! Говорите, гады!
Но толпа молчала. Мужики прятали глаза, сплёвывали в пыль и курили самокрутки. А женщины стояли плотной стеной, скрестив руки на груди. В их взглядах следователь не увидел ни страха, ни скорби, ни удивления. В их глазах, уставших и пустых, читалось только мрачное, звериное, злое торжество. Казалось, что сама земля, пропитанная потом и слезами, наконец-то выдохнула. Никто ничего не видел, никто ничего не слышал. И только ветер скрипел открытой дверью свинарника, где мухи уже садились на остывшее тело бывшего хозяина жизни.
---
Ровно за семь дней до того, как его тело найдут в навозе, Трофим Игнатьевич стоял на крыльце правления, заложив руки за спину. Он щурился от осеннего солнца и довольно кряхтел.
В конторе, поднимая клубы серой пыли, подвалил старый дребезжащий «пазик». Это прибыл трудовой десант — студенты городского педагогического института. Для колхоза это были дармовые рабочие руки на уборку картошки, а для Трофима — свежие развлечения в его скучной, беспросветной жизни.
Автобус чихнул выхлопными газами и замер. Двери с шипением открылись, и на землю посыпалась молодёжь. Они были шумные, яркие, пахнущие городскими духами и наивностью. Парни в джинсах, девушки в модных плащах. Они смеялись, глядя на деревенскую грязь, словно приехали на пикник, а не на каторжный труд.
Среди них, прижимая к груди чёрный футляр со скрипкой, стояла Аня. Тоненькая, в больших роговых очках, она казалась здесь существом с другой планеты. Она брезгливо морщила носик от запаха силоса и испуганно оглядывалась по сторонам.
Трофим Игнатьевич спустился с крыльца. Он был огромен. Его сапоги сорок пятого размера вминали землю, как гусеницы трактора. Красное обветренное лицо лоснилось от пота, а маленькие глазки бегали по стройным фигуркам студентов, как масляные шарики. От него за версту несло дешёвым табаком и вчерашним самогоном. Он не смотрел на парней — его интересовал только женский батальон.
Он шёл вдоль строя студентов, как барин, выбирающий товар на ярмарке. Остановился напротив Ани. Она вздрогнула и отступила на шаг, но уперлась спиной в борт автобуса. Трофим навис над ней, заслоняя солнце.
— А это что за воробышек? — пробасил он, и его тяжёлая ладонь легла ей на плечо, сжав его так, что Аня охнула. — Скрипачка, что ли? На картошке играть нам будешь?
Студенты захихикали, пытаясь понравиться местному начальству. Аня покраснела до корней волос.
— Я работать приехала, — тихо ответила она, пытаясь высвободиться. — Как все.
Трофим не убрал руку. Наоборот, его пальцы поползли ниже, к ключице, якобы поправляя воротник её пальто. В его мутных глазах загорелся недобрый, голодный огонёк.
Он увидел в ней то, что возбуждало его больше всего — беззащитность. Это была не грубая деревенская девка, которая может и матом послать, и ведром огреть. Это была интеллигентка, чистенькая. И он, хозяин этой грязи, захотел её испачкать.
— Работать, значит? — протянул он, облизнув пересохшие губы. — Ну, работа найдётся. Ты, девка, хилая больно. На поле загнёшься. Определим тебя пока при штабе. Бумажки перебирать.
Он подмигнул ей, и от этого подмигивания у Ани по спине пробежал ледяной холод. Она ещё не знала, что этот взгляд был приговором. Охотник выбрал жертву. Капкан захлопнулся в тот момент, когда она сошла с подножки автобуса.
Романтика студенческой жизни, о которой так любили петь в песнях у костра, выветрилась из головы Ани ровно через два дня. Колхозное поле оказалось не местом для трудовых подвигов, а бесконечным грязным полигоном, где людей ломали пополам.
Моросил мелкий, противный дождь, превращая чернозём в жирную кашу, которая засасывала сапоги по самую голень. Аня таскала тяжеленные мокрые вёдра с картошкой, и ей казалось, что её тонкие музыкальные пальцы, привыкшие к грифу скрипки, скоро просто отвалятся от холода и грязи.
Но самым страшным был не труд. Самым страшным был «газик» председателя. Этот обшарпанный зелёный автомобиль кружил вокруг поля, как акула вокруг шлюпки. Трофим Игнатьевич не работал. Он наблюдал. Каждый раз, когда Аня выпрямляла ноющую спину, она чувствовала на себе его липкий, тяжёлый взгляд. Он подъезжал вплотную, опускал стекло и, дымя папиросой, ухмылялся:
— Что, скрипачка, тяжко? Это тебе не смычком пиликать. Садись, подвезу до барака. Согрею.
Аня отворачивалась, низко опуская голову, и продолжала рыться в земле. Но Трофим не отставал. Он находил поводы подойти — то якобы проверить качество уборки, то отругать за оставленный клубень. И каждый раз его руки, огромные как лопаты, находили её тело. Он словно невзначай хлопал её по плечу, но рука сползала на спину. Он поправлял ей капюшон, касаясь шеи горячими грубыми пальцами.
Это была охота. Медленная, садистская охота, где хищник наслаждался страхом жертвы перед решающим броском.
На третий вечер, не выдержав, Аня подошла к руководителю их группы — доценту кафедры литературы, маленькому суетливому мужчине в очках.
— Виктор Павлович, я не могу так больше, — её голос дрожал, слёзы мешались с дождевой водой на щеках. — Председатель, он проходу мне не даёт, он трогает меня. Пожалуйста, отправьте меня домой или переведите на ток подальше от него.
Доцент испуганно оглянулся по сторонам, словно боялся, что у стен барака есть уши. Он снял запотевшие очки и начал нервно протирать их платочком.
— Анечка, ну что ты выдумываешь? — зашептал он, отводя глаза. — Трофим Игнатьевич — уважаемый человек, хозяин района. Он просто шутит по-отечески. А ты не нагнетай. Нам ещё характеристики подписывать. Если мы с ним поссоримся, он нам ни дров для кухни не даст, ни автобус обратно. Терпи, голубушка, не будь недотрогой.
Аня поняла — защиты не будет. Интеллигенция, которая так красиво рассуждала о морали на лекциях, перед лицом грубой деревенской силы поджала хвост.
А на следующий день капкан захлопнулся окончательно. Трофим приехал к бараку перед ужином. Он не стал заходить внутрь, а громко на весь двор гаркнул доценту:
— Слышь, старший, девку эту в очках ко мне в контору отправь. Щитовод заболела, некому ведомости закрывать. Пусть пишет, у неё почерк небось красивый. Жить будет там же, в коморке при правлении, чтоб не бегала туда-сюда по грязи.
Студенты завистливо зашушукались: «Повезло Аньке, в тепле сидеть будет». А Аня похолодела. Она встретилась взглядом с председателем и увидела в его глазах торжество. Это была не работа — это была изоляция. Он отрывал её от стада, чтобы запереть в своей берлоге.
Она пыталась возразить, цеплялась за рукав доцента, но тот уже радостно кивал председателю, счастливый, что угодил начальству.
Вечером Аня переносила свои нехитрые пожитки в маленькую пыльную комнатку за стеной председательского кабинета. Дверь здесь закрывалась на хлипкий крючок. Но Аня знала, что у Трофима есть ключ от наружной двери правления, и когда на деревню опустится ночь, между ней и этим зверем не останется никого. Только тонкая фанерная перегородка и километры глухого равнодушия вокруг.
Суббота опустилась на село Заря тяжёлым пьяным туманом. В студенческом бараке гремела гитара, молодёжь отмечала конец первой рабочей недели дешёвым портвейном, а местные мужики по домам уже давно лыка не вязали.
Аня сидела в своей коморке при правлении, сжавшись в комок на узкой кушетке. Она не зажигала свет, наивно надеясь, что если сидеть тихо, как мышь под веником, про неё забудут. Она молилась, чтобы этот вечер просто прошёл мимо. Но у Бога в тот день был выходной, а у дьявола — банный день.
Тяжёлые, уверенные шаги в пустом коридоре правления заставили её сердце пропустить удар. Дверь распахнулась без стука, ударившись ручкой о стену. На пороге стоял Трофим Игнатьевич. Он был уже тепленький, в одной застиранной майке-алкоголичке с вафельным полотенцем через плечо. Его лицо, распаренное и красное, лоснилось в свете коридорной лампочки. От него волнами исходил жар и запах сивухи, такой густой, что в тесной комнате мгновенно стало нечем дышать.
— Ну что, квартирантка? — прохрипел он, ухмыляясь во весь рот, где через один блестели золотые пломбы. — Чего в темноте сидишь, глаза портишь? Собирайся. Я для тебя баньку истопил. Царскую, по-чёрному. Попаришь свои косточки городские, а то совсем зачахла на казённых харчах.
— Я не пойду, — прошептала Аня, вжимаясь спиной в холодную стену, словно пытаясь слиться с обоями. — Я в летнем душе помоюсь. Завтра. Пожалуйста, Трофим Игнатьевич, оставьте меня.
— Завтра у нас выходной, — отрезал председатель, и его голос мгновенно потерял фальшивую доброту, став жёстким, как удар кнута. — А сегодня ты пойдёшь со мной. Я что, зря дрова жёг? Зря воду таскал? Не брезгуй, дочка. Я тебе спинку потру. Не чужие люди, чай.
Он шагнул к ней в один огромный шаг, перекрывая собой всё пространство. Его ладонь, жёсткая и шершавая, как наждачная бумага, схватила её за тонкое запястье. Аня дернулась, попыталась вырваться, но это было всё равно что пытаться вырваться из медвежьего капкана. Он рванул её с кушетки так, что у неё хрустнуло плечо.
— Пошли! — сказал он, не оборачиваясь, и потащил её к выходу. Аня упиралась ногами, теряла тапочки, тихо скулила от ужаса, но кричать не смела. Животный страх сковал горло.
Правление стояло на отшибе, а баня ещё дальше, внизу, у самой реки, скрытая густыми зарослями ивы. Это было идеальное место. Там, за шумом воды и треском дров, никто не услышит ни криков, ни мольбы.
Чёрный сруб бани вынырнул из тумана, как пасть чудовища. Из трубы валил густой дым, а маленькое, засиженное мухами окошко светилось зловещим оранжевым светом. Трофим распахнул дверь ногой и втолкнул Аню внутрь, в предбанник. Там было жарко, как в преисподней. Пахло мокрым деревом, берёзовыми вениками и бедой.
Следом зашёл он сам. Медленно, смакуя каждое движение, он развернулся и с лязгом задвинул тяжёлый кованый засов на входной двери. Этот металлический щелчок прозвучал для Ани как приговор. Пути назад не было. Мир сузился до четырёх бревенчатых стен и огромного потного зверя, который теперь был её единственным судьёй.
— Раздевайся, Анюта, — скомандовал председатель, прислонившись спиной к запертой двери и скрестив руки на груди. — Стесняться некого. Тут только ты, я и пар. А если будешь ломаться, я помогу. Только платье твоё городское жалко будет — порвётся ведь.
Он смотрел на неё, и в его глазах больше не было человека. Там была только мутная, пьяная бездна, которая требовала жертвы.
Это была не баня. Это была пыточная камера, наполненная паром и запахом животной, неконтролируемой похоти. Аня вжалась в угол предбанника, туда, где стояли баки с холодной водой. Её руки дрожали так сильно, что стук зубов казался ей оглушительным в этой вязкой тишине.
Трофим Игнатьевич не спешил. Он наслаждался моментом, как гурман наслаждается видом дичи перед тем, как вонзить в неё нож. Он сделал шаг вперёд, и деревянные половицы жалобно скрипнули под его весом.
Аня попыталась закричать, но из горла вырвался лишь жалкий, задушенный хрип.
— Не надо. Я пожалуюсь. В милицию! — пролепетала она, выставляя вперёд ладони, словно они могли остановить эту гору мышц и жира.
Трофим расхохотался. Его смех был похож на кашель старого трактора.
— Милиция? — переспросил он, подходя вплотную. — Участковый мой кум, а прокурор в районе мне руку целует за кабанчика к празднику. Здесь я закон, девка, я и суд, и палач.
Он резко протянул руку и сорвал с её лица очки. Аня вскрикнула, инстинктивно закрывая глаза руками. Мир вокруг неё мгновенно превратился в мутное, расплывчатое пятно. Она была почти слепа без них, и Трофим это знал. Он бросил очки на пол и с наслаждением раздавил их тяжёлым кирзовым сапогом. Хруст ломающейся оправы и тонкого стекла прозвучал в тесном помещении, как выстрел.
— Вот так-то лучше! — прорычал он. — А то больно умная ты. Смотришь на нас, как на говно. Думаешь, вы там в городе белая кость, а мы тут скот навозный. Интеллигенция, скрипочки, книжечки. А нутро-то у всех одинаковое. Розовое.
Он схватил её за ворот тонкого ситцевого платья. Ткань затрещала и лопнула, обнажая беззащитное белое тело, покрытое мурашками от ужаса. Аня забилась в его руках, как птица в силке, царапая его грудь ногтями, но это лишь раззадорило зверя. Трофим ударил её. Не кулаком, а тяжёлой ладонью наотмашь по лицу. Удар был такой силы, что Аня отлетела к стене, ударившись затылком о брёвна. В голове вспыхнул и погас салют. Она сползла на пол, оглушённая, хватая ртом горячий банный воздух.
— Теперь ты такая же грязная, как и мы, — прохрипел он, наваливаясь на неё всей своей тушей. — Привыкай к земле, скрипачка.
То, что происходило дальше, Аня запомнила урывками, как кадры из кошмарного сна. Боль, стыд, запах перегара и пота, забивающий ноздри. Тяжёлое, пыхтящее дыхание над ухом. Она не кричала. Она умерла в этот момент. Её душа, та самая, что плакала над стихами Есенина и замирала от звуков музыки, сжалась в крошечный комочек и спряталась где-то глубоко внутри, чтобы не видеть и не чувствовать этого поругания.
Он брал её грубо, по-хозяйски, ломая её волю, втаптывая её достоинства в грязный пол предбанника. Это был акт классовой ненависти. Он мстил ей за её чистоту, за её непохожесть, за то, что она была из мира, который был ему недоступен.
Когда всё закончилось, он встал, отряхнулся, словно только что закончил тяжёлую работу, и натянул штаны. Аня лежала на полу, свернувшись калачиком, прикрывая наготу обрывками платья. Она не плакала. Она смотрела в одну точку — на осколки своих очков, блестевшие в свете тусклой лампочки.
Трофим пнул её ногой, но уже без злобы, отвратительно.
— Лежи тут, до утра посидишь, подумаешь над своим поведением, а то распустились.
Он вышел, и тяжёлый засов снаружи снова лязгнул, отрезая её от мира. Аня осталась одна в темноте, осквернённая, сломанная, уничтоженная. Но она ещё не знала, что именно в этой темноте, на холодном полу, в ней начало зарождаться то страшное, холодное чувство, которое сильнее страха — ненависть.
Серый липкий туман укутывал деревню Заря, когда Прасковья Ильинишна, или попросту тётя Паша, вышла на крыльцо своей избы. Было пять утра. Время, когда даже петухи ещё досматривают последние сны, а доярки уже натягивают резиновые сапоги.
Паша была бабой крепкой, жилистой, словно сплетённой из ивовых прутьев. Жизнь её не гладила — била наотмашь. Муж сгорел от водки десять лет назад, сын сгинул в армии. Осталась она одна. Работала уборщицей в правлении, выметая грязь за тем, кого ненавидела всей своей чёрной и ссохшей печенью — за председателем.
Она шла к реке за водой, когда услышала странный звук со стороны бани — скулёж. Тихий, жалобный, похожий на плач побитой собаки. Паша остановилась, поставила вёдра на траву, покрытую инеем. Сердце кольнуло недоброе предчувствие. Она знала, что вчера Трофим топил баню и видела, как он тащил туда городскую девчонку.
Паша подошла к срубу. На двери висел тяжёлый амбарный замок. Скулёж доносился изнутри.
— Эй! — хрипло крикнула она, стукнув кулаком по двери. — Живой! Кто есть?
В ответ раздался шорох и слабый, едва слышный стук. Тётя Паша не стала бежать за ключами. Она знала, где они — в кармане у Ирода, который сейчас храпит в своей перине. Она огляделась, схватила увесистый булыжник, подпирающий водосток, и с размаху ударила им по дужке замка. Раз, другой. Старый механизм, изъеденный ржавчиной, хрустнул и поддался.
Паша рванула дверь на себя. Из предбанника пахнуло сыростью и бедой. На полу, среди разбросанных берёзовых листьев, лежала Аня. Она была синей от холода. Её кожа напоминала мрамор с прожилками синяков. На плечах, на бёдрах, на лице везде расцветали страшные багровые отметины. Она дрожала так сильно, что казалось — сейчас рассыплется на куски.
— Матерь Божья! — выдохнула Паша, и вёдра с грохотом покатились по ступеням. — Ах ты ж скотина! Ах ты ж упырь ненасытный!
Она бросилась к девочке, стянула с себя стёганую телогрейку и укутала дрожащее тело. Аня шарахнулась от неё, закрывая голову руками, дико тараща глаза без очков.
— Тише, милая, тише! Это я, Паша! Своя я! Не трону! — зашептала женщина, гладя её по грязным слипшимся волосам. — Ушёл он! Нету его!
— Мне... мне в милицию надо! — простучала зубами Аня. — Он... он меня...
Паша замерла. Её лицо, испещрённое глубокими морщинами, стало жёстким, как камень.
— Какая милиция, дочка! — горько усмехнулась она. — Участковый с ним вчера самогон пил. Район далеко. Пока доедут, он тебя в дурдом сдаст. Или в реке утопит — скажет, сама поскользнулась. Здесь нет закона, девка. Здесь тайга.
Она легко, как ребёнка, подняла Аню на руки.
— Ко мне пойдём. В барак нельзя — засмеют, заклюют. Люди злые нынче. У меня отлежишься.
Она несла её через туман, стараясь идти задами, чтобы никто не увидел. Аня прижалась к шершавой телогрейке и впервые за ночь заплакала. Тихо, беззвучно, выпуская из себя тот яд, которым отравил её председатель.