Стас сжал её запястье так, что хрустнули суставы, и в этом прикосновении не было человеческого тепла — только сухая, лихорадочная сила безумия.
— Отпусти! — закричала Анна, повисая на его руке и упираясь ногами в пол. — Стас, мне больно!
— Боль — это иллюзия, — пропел он, не оборачиваясь. Он тащил её к выходу, за которым выла смерть. — Там, в саду, боли нет. Там только скрипки. И свет. Много света.
В коридоре раздался тяжёлый топот, и из темноты, разрезаемой всполохами аварийного освещения, вынырнул Олег с разводным ключом в руках.
— А ну стоять! — рёв Олега перекрыл даже гул ветра. — Отпусти её, ублюдок!
Стас замер и медленно повернул голову. В красных отсветах лампы его лицо казалось маской, вылепленной из воска. Зрачки расширились настолько, что радужки почти не было видно.
— Тюремщик, — прошептал он с ненавистью. — Ты хочешь остановить музыку. Ты хочешь, чтобы мы сгнили в этой коробке.
Стас отшвырнул Анну в сторону, как тряпичную куклу. Она ударилась плечом о стену и сползла на пол, хватая ртом воздух. Стас метнулся к пожарному щиту на стене. Стекло лопнуло с коротким, жалобным звоном, и в руках физика сверкнуло лезвие пожарного топора.
— Не подходи! — взвизгнул Стас. Теперь его голос изменился. Он смотрел на Олега, но видел не своего коллегу. — Демон! Я вижу твои рога! Ты не заберёшь меня в ад! Я слышу ангелов!
Олег замер, тяжело дыша, и перехватил ключ поудобнее.
— Стас, положи топор. Мы просто поговорим. Никто тебя не держит.
— Ложь! — Стас бешено размахивал топором. — Везде ложь! Стены лгут! Ты лжёшь! Она лжёт!
Он бросился вперед с неожиданной прытью. Олег едва успел отскочить — лезвие топора высекло искры из металлического пола там, где секунду назад была его нога.
— Аня, беги! — заорал Олег, уворачиваясь от следующего удара. — В радиорубку! Запрись!
Анна, оцепеневшая от ужаса, не могла пошевелиться.
— БЕГИ, ДУРА! — снова крикнул Олег, пытаясь перехватить руку Стаса.
Этот крик вывел её из ступора. Анна вскочила и, не чувствуя под собой ног, помчалась по коридору. За спиной слышались удары, хрипы и безумный смех Стаса, который перемежался выкриками о цветущих садах.
Она влетела в узел связи, захлопнула за собой дверь, дрожащими руками заперла замок и прижалась к двери спиной, сползая на пол. Бешеный перестук сердца мешал дышать.
Снаружи, в коридоре, раздался вопль — короткий, полный боли и удивления. А потом наступила тишина.
— Олег? — прошептала Анна. — Стас?
Дверной замок вдруг показался ей совершенно ненадёжным — вряд ли он выдержит напор обезумевшего Стаса. В панике Анна вскочила и подпёрла дверь креслом — единственным тут достаточно массивным предметом, а сама забилась под стол.
Прислушалась. Тишина. Только ветер снаружи продолжал свою бесконечную песню, и красная лампа над головой ритмично мигала, отсчитывая секунды кошмара.
Прошла минута. Десять. Час. Никто не ломился в дверь. Никто не звал её.
Тогда Анна осмелилась выбраться из своего укрытия, поднялась, подкралась к двери и снова прислушалась — из коридора не доносилось никаких звуков, однако покинуть радиорубку она всё-таки не решалась. Нужно было раздобыть какое-то оружие. Взгляд скользнул по тесному помещению — тёмные панели приборов с кое-где светящимися индикаторами резервного питания и больше ничего. Точнее, ничего, что бы было полезным сейчас.
Анна уселась в кресло у двери. Взгляд то и дело возвращался к лежащему на столе журналу сеансов связи. Устав ждать в неизвестности, она решила его полистать.
Олег вёл журнал педантично. Аккуратный почерк, графы, время.
«День 30. Сеанс связи с "Мирным". Помехи. Связи нет».
«День 35. Попытка установить контакт. Эфир чист. Ответа нет».
Анна листала страницы назад. Олег говорил, что антенна сломалась в начале бури. Сорок два дня назад.
Она нашла запись за тот день.
Почерк Олега изменился. Буквы плясали, нажим был таким сильным, что бумага порвалась в нескольких местах.
«28 мая. 08:00. Принято сообщение по каналу экстренной связи. Код: Омега-чёрный. Источник: Центр управления».
Ниже шёл текст радиограммы. Анна вчиталась в сухие строчки, и её сковал холод, который был страшнее любого антарктического мороза.
«Всем удалённым постам. Биологическая угроза класса 4. Пандемия неконтролируемого типа. Смертность 98%. Инкубационный период — 4 часа. Вакцины нет. Центры эвакуации уничтожены. Правительств больше не существует. Протокол "Ковчег" не запущен. Не возвращайтесь. Повторяю: не возвращайтесь. Оставайтесь в изоляции и постарайтесь выжить. Боже, храни нас всех».
Дальше шли бессвязные записи Олега, сделанные, видимо, сразу после получения.
«Я не скажу им. Нельзя. Они не выдержат. Стас сломается сразу. Аня… Аня будет плакать. Зачем им знать, что дома больше нет? Пусть думают, что это просто буря. Буря кончится. А это… это не кончится никогда. Я отключил антенну. Я спасу их. Мы здесь одни. Мы последние. Я должен быть сильным».
Журнал выскользнул из рук и с глухим стуком упал на пол.
Олег не был маньяком. Он не был тираном. Он был единственным, кто знал правду и нёс этот груз в одиночку, пытаясь подарить им ещё несколько месяцев нормальной жизни. Месяцев надежды на то, что за бураном их кто-то ждёт.
Но никто не ждал.
Осознание накрыло её с головой, паника исчезла, страх перед Стасом и его топором испарился. Какой смысл бояться сумасшедшего с топором, если весь мир мёртв? Если «Восток-7» — больше не научная станция, а склеп, затерянный во льдах? Возможно, один из последних крошечных островков человечества, который ещё не пал от вируса?
Чувствуя абсолютную пустоту внутри, Анна покинула радиорубку. Коридор был пуст, а ещё было очень холодно. Недалеко от открытого шлюза, в луже чёрной в красном свете крови, лежал Олег — лицом вниз, руки раскинуты, словно он пытался обнять эту станцию, защитить её собой. Рядом валялся разводной ключ.
Стаса с топором не было. К шлюзу, обе двери которого были распахнуты настежь, вела жуткая цепочка кровавых следов. Внутрь врывался снежный вихрь, наметая сугроб, температура стремительно падала.
Анна опустилась на колени у тела Олега, слёз не было.
— Прости меня, — прошептала она, глядя в его остекленевшие глаза. — Ты хотел как лучше.
Сколько времени она так провела, она не знала. Из оцепенения вывела мысль о том, что нельзя оставлять друга здесь, посреди коридора. С трудом Анна дотащила тяжелое тело до шлюза и вытолкнула наружу, в снег. Буря приняла его мгновенно, укрыв белым саваном, — это были единственные похороны, которые она могла устроить.
Затем Анна закрыла гермодвери шлюза, и сразу шум ветра стих, снова став далёким гулом.
Она осталась одна.
***
— День сорок пятый, — голос Анны звучал ровно, почти безжизненно.
Она сидела в кают-компании. Сколько времени у неё осталось, Анна не знала. Олег не успел отремонтировать генератор, и станция доживала своё время на резервном питании.
— Я одна. Олег погиб три дня назад, Стас ушёл в бурю. Я нашла записи Олега. Земли больше нет. Вернее, она есть, но нас там не ждут. Там только смерть.
Она повертела диктофон в руках.
— Я думала, что тишина — это враг. Что она сводит с ума. Но теперь я понимаю… Тишина — это милосердие. Она скрывала от нас крики умирающего мира. Олег подарил нам тишину.
Анна выключила запись. Поставила диктофон на стол. Рядом лежала фотография мамы. Теперь это было просто изображение на бумаге. Человека на фото, скорее всего, уже не существовало.
Внезапно сквозь завывания ветра, сквозь скрип остывающего металла станции донёсся звук. Тонкий, едва различимый. Высокие, чистые ноты.
Это не была галлюцинация. Или, может быть, была, но теперь это не имело значения.
Анна встала, надела куртку, замотала лицо шарфом. Потом сняла, оставшись только в спортивном костюме. Какой смысл в одежде?
— Я иду, — сказала она в пустоту.
Анна прошла по коридору, мимо темноты жилых модулей, мимо чёрного пятна крови на полу. Подошла к шлюзу.
Музыка становилась громче, теперь к скрипке добавилась виолончель. Это была красивая мелодия, торжественная и печальная. Реквием.
Она взялась за рычаг двери, металл обжёг руку, но она этого не заметила.
— Подождите меня, — прошептала Анна. — Я не хочу опоздать к началу.
Дверь распахнулась, и ослепительно белая, звенящая, вечная зима шагнула ей навстречу, распахивая ледяные объятия.
Анна сделала шаг вперед и растворилась в белом шуме.
Продолжение следует