Тишина в Антарктиде — это не отсутствие звука. Это его переизбыток.
Анна нажала кнопку «Запись» на диктофоне. Красный огонек мигнул и уставился на нее немигающим глазом, единственная яркая точка в полумраке жилого модуля.
— День сорок второй, — произнесла она. Голос прозвучал хрипло, чужеродно, будто принадлежал кому-то другому. Анна откашлялась и повторила чуть громче, стараясь вернуть интонации профессиональную твердость: — День сорок второй с момента потери связи. Буря не стихает. Ветер порывами до тридцати пяти метров в секунду. Температура за бортом минус шестьдесят четыре. Внутри станции…
Она замолчала, прислушиваясь. Стены модуля мелко вибрировали. Эту дрожь нельзя было услышать, ее можно было только почувствовать — кончиками пальцев, прижатыми к холодному металлу стола, зубами, которые начинали ныть от постоянного низкочастотного гула. Где-то в недрах станции, за толщей переборок, натужно гудел дизель-генератор, сердце «Восток-7». Но этот звук перекрывался другим — воем ветра. Он не смолкал ни на секунду уже больше месяца и был похож на бесконечный, монотонный крик гигантского существа, которое пытается сожрать станцию, пережевать пластик и металл, добраться до мягкой плоти внутри.
— Внутри станции температура плюс восемнадцать, — закончила Анна. — Решили на всякий случай экономить топливо. Психологическое состояние экипажа… стабильно тяжёлое.
Она зачем-то соврала диктофону. Состояние было не тяжёлым. Оно было критическим.
Анна выключила запись и потёрла лицо ладонями. Кожа была раздражающе сухой несмотря на то, что система вентиляции вместе с увлажнителями воздуха работала исправно. Ане казалось, что при каждом прикосновении к одежде или волосам она слышит треск статического электричества. Казалось, что она живёт в наэлектризованном, промёрзшем ящике, заваленном снегом по самую крышу. А может, уже погребённом под ним.
Она встала, поправила ворот свитера. Он душил её, но в другой одежде она просто-напросто мёрзла, а ходить в куртке по станции не хотелось.
Пора было идти на завтрак. Ритуал, который нельзя отменять, иначе рассыплется последнее подобие нормальности, которое она, врач и по совместительству повар в их маленькой группке, изо всех сил стремилась поддерживать.
За длинным пластиковым столом в кают-компании уже сидел Олег. Как обычно, он ковырялся в каком-то полуразобранном приборе. Его крупные, покрытые ссадинами руки с обкусанными ногтями двигались с пугающей методичностью: открутить винт, положить в крышечку, протереть контакты спиртом, закрутить.
— Доброе утро, — сказала Анна, приступая к приготовлению нехитрого завтрака — гречки с тушёнкой.
Олег не поднял головы.
— Доброе, — буркнул он. — Если оно доброе. Стас ещё спит?
— Я не проверяла. Думаю, скоро появится, он не пропускает завтраки. А что?
— Да ничего. Мне сегодня нужен будет помощник, собираюсь фильтры в системе вентиляции чистить. Пусть только попробует снова отлынивать.
Аня посмотрела на Олега. За этот месяц он изменился не меньше остальных, хотя внешне по-прежнему казался скалой. Он отрастил густую бороду, в которой серебрилась седина, его взгляд стал тяжёлым, колючим. Он превратился в надзирателя тюрьмы, в которой они трое оказались невольно заперты, и стремился контролировать буквально всё: сколько ложек сахара кладут в чай, сколько минут горит свет в туалете, как плотно закрыты двери шлюзов. Его одержимость порядком стала пугающей.
— Не трогай его, Олег, — мягко попросила Анна. — Ему тяжело.
— А кому легко? Мне, что ли? Или тебе? — Олег резко отложил отвёртку в сторону, металл звякнул о стол. — Мы тут не в санатории. Если фильтры забьются, мы задохнёмся раньше, чем замёрзнем. Или, как вариант, начнём сходить с ума от гипоксии. Хотя Стасу это, похоже, уже не грозит — он и так одной ногой в стране единорогов.
Дверь кают-компании с шипением отъехала в сторону. На пороге стоял их гляциолог и выглядел он ужасно: худой, с тёмными кругами под глазами, в растянутом свитере, который висел на нём мешком. Сальные светлые волосы торчали в разные стороны. Но пугало не это. Пугал его взгляд — расфокусированный, устремлённый куда-то сквозь стены.
Он прошёл к столу, подволакивая ноги в тёплых войлочных чунях, и уселся, не сказав ни слова.
— Принцесса проснулась, — ядовито обронил Олег. — Ты мне сегодня понадобишься, фильтры чистить будем.
Стас медленно повернул голову. Казалось, он не сразу понял смысл слов.
— Фильтры… — прошелестел он. — Да. Фильтры гудят. Вы слышите?
— Слышим мы, слышим, — огрызнулся Олег, придвигая к себе миску с гречкой и тушёнкой. — А ещё слышу, как ты время тратишь. Ешь давай. И за работу.
Анна подвинула Стасу его порцию.
— Поешь, Стас. Тебе нужны силы.
Он покорно взял ложку, но есть не стал — сидел и смотрел в свою тарелку, словно видел там не кашу, а только одному ему доступное послание.
— Вы проверяли связь? — тихо спросил он.
Повисла тишина. Олег замер с ложкой у рта. Анна почувствовала, как по спине пробежал холодок. Этот вопрос звучал каждое утро. И каждое утро ответ убивал надежду.
— Связи нет, — покачал головой Олег. — Антенну повредило ещё в самом начале бури. Ты забыл что ли? Или мне тебе на лбу это вытатуировать?
— Может, резервный канал… — начал Стас.
— Нет никакого резервного канала! — рявкнул Олег, ударив кулаком по столу. Посуда подпрыгнула. — Ионосфера возмущена, эфир забит помехами! Мы одни, Стас. Вбей это себе в голову. Никто не прилетит, пока буря не утихнет.
— А если она никогда не утихнет? — голос Стаса был тихим и жалобным, почти детским.
Олег тяжело вздохнул, сдерживая ярость.
— Тогда мы сдохнем. Но я предпочитаю не сдыхать подольше, а не замёрзнуть или задохнуться просто из-за того, что кто-то не почистил фильтры.
Анна коснулась руки Стаса. Его кожа была горячей и сухой, как и её. Вначале она даже испугалась, что её пальцы потеряли чувствительность.
— Стас, послушай меня. Это просто последствия изоляции. Мозгу не хватает информации, и он начинает… тревожиться. Это нормально. Мы выберемся. Продуктов у нас достаточно, на три месяца даже без экономии хватит, и топлива полно. Буря не будет длиться вечно.
Стас поднял на неё глаза. В них плескался не страх, а странное, глубокое удивление.
— Вы не понимаете, — прошептал он. — Дело не в буре. Дело в том, что снаружи.
— Снег там снаружи! — Олег встал, с грохотом отодвинув стул. — Холод собачий, лёд и смерть. Всё, я в аппаратную. Стас, даю тебе двадцать минут на еду, потом жду в техническом отсеке. И только попробуй не прийти.
Олег вышел, забрав с собой атмосферу давящей агрессии, но легче не стало. Над столом сразу же сомкнулась тяжёлая, ватная тишина.
Стас так и не притронулся к еде. Он наклонил голову набок, словно прислушиваясь к чему-то, что было недоступно слуху Анны.
— Что ты слышишь, Стас? — осторожно спросила она, включая в себе профессионального психолога, хотя ей самой хотелось залезть под одеяло и повыть хорошенько.
— Вентиляция, — сказал он, не глядя на неё. — Ты разве не слышишь? Она меняет ритм. Раньше было просто «вууу-вууу». А теперь… теперь там есть паузы. Как в азбуке Морзе. Или как… — он запнулся, подбирая слово. — Как в дыхании.
— Стас, это же просто механизм. Может, подшипники износились, а может, ты просто раньше не замечал этого ритма. Не волнуйся. Олег говорит, что пока все механизмы работают нормально.
— Нет, — он улыбнулся, и эта улыбка — слабая, бледная — испугала Анну больше, чем крики Олега. — Это не механизм. Станция живая, и она нас слушает. А то, что снаружи… оно пытается нам что-то сказать.
— Ешь, пожалуйста. Это приказ врача, — твёрдо сказала Анна. Да, непрофессионально прерывать товарища, у которого намечается явный срыв, но если он продолжит нести свой бред, то сорвётся уже она.
Стас кивнул, послушно зачерпнул ложку каши, но продолжал коситься куда-то в угол, туда, где под потолком чернела решётка вентиляционной шахты.
Анна невольно посмотрела туда же, и на секунду ей показалось, что гул ветра за стенами действительно изменился. Стал выше. Тоньше.
Словно кто-то настраивал гигантскую скрипку.