— Мальчик мой! Сынок!!!
Громкий, пронзительный крик разорвал тишину ночной квартиры, заставив Людмилу Степановну резко подскочить на своей кровати.
Она, ещё не до конца проснувшись, в темноте запуталась в длинном подоле ночнушки, и бросилась к дивану.
Так длилось уже вторые сутки. Оля то ненадолго приходила в себя, выпивая несколько глотков бульона или воды, то снова проваливалась в сон, переходящий в горячечный бред.
Но при этом, в редкие моменты ясности, она запрещала Людмиле Степановне вызывать скорую помощь, и та, скрепя сердце, подчинялась.
У Оли был жар, лоб пылал сухим огнем, щеки покрылись нездоровым, лихорадочным румянцем, а под глазами залегли синюшные тени. Она металась на узком диване, то сбрасывая с себя одеяло, то кутаясь в него с головой, бормоча что-то бессвязное.
Людмила Степановна пребывала в ужасе. Она не понимала, как правильно поступить, разрываясь между страхом за жизнь девушки и леденящим душу пониманием последствий.
Мысли её метались, как перепуганные птицы в клетке. С одной стороны, ясно как день — девушка тяжело больна. Только что перенесенные роды в антисанитарных условиях, кровопотеря, нервное потрясение — всё это грозило сепсисом, воспалением, чем угодно. Нужен врач, нужны лекарства, капельницы. Промедление могло стоить Оле жизни.
Но с другой стороны… С другой стороны был страх. Если она вызовет скорую, врачи сразу поймут, что перед ними роженица. А где ребенок? Этот вопрос повиснет в воздухе, и тогда начнется. Милиция, допросы. Оля станет не просто несчастной брошенной девушкой, а подозреваемой в чем-то ужасном: в детоубийстве или, в лучшем случае, в оставлении в опасности. Её жизнь будет сломана окончательно.
Людмилу тоже затащат в участок, как соучастницу, будут допрашивать. «Приютила у себя детоубийцу, скрывала». И никто не станет вникать в причины, в душераздирающую беспомощность. Увидят только факты: в её квартире рожали, ребенка нет, она скрывала.
В первый же день, когда Люда вернулась с ночной смены и обнаружила окровавленную, полумертвую Олю на полу прихожей, она, преодолевая отвращение и панику, перетащила её на диван, отмыла, перевязала. И тогда, в промежутках между стонами, Оля, в состоянии какого-то полусознательного шока, выдохнула правду. Про то, как она одна, в пустой квартире, родила живого мальчика, как завернула его в простыню и потащила по ночному городу. Про то, как оставила его в картонной коробке у дверей какого-то роддома, бросила камень в окно и убежала.
Эти признания привели Людмилу Степановну в дичайший ужас. Бросить своего, только что родившегося ребенка… Мысль об этом была чудовищна, противоестественна. Но, глядя на Олино истерзанное лицо, на глаза, полные такого бездонного отчаяния, Людмила не могла испытывать ничего, кроме жалости.
Что она могла сделать? Выгнать Олю? Сдать милиции?В какой-то момент, отмывая липкие от пота волосы Оли, Людмила поймала себя на том, что смотрит на эту несчастную девушку, а видит призрак своей Катюши. Такая же была худенькая, с тонкой шейкой и большими, темными глазами. Только Катя смеялась, а эта — страдала. И это сходство, мимолетное и болезненное, стало последним аргументом. Она не могла предать. Не могла бросить эту заплутавшуюся овечку на растерзание.
Поэтому Людмила Степановна сбегала на завод сразу после того, как привела Олю в более-менее человеческий вид. Она сказала, что ей срочно нужно несколько дней за свой счет, по семейным обстоятельствам. И вот уже третий день она жила в тревожном режиме: дежурства у постели, попытки накормить Олю хоть ложкой бульона, смена повязок, измерение температуры. Она варила травяные отвары из того, что было в аптечке, — ромашку, зверобой, поила Олю горячим питьем с малиной, обтирала её прохладной водой, когда та начинала бредить. Сама почти не спала и каждый стон заставлял её вздрагивать и вскакивать. Она испытывала душевные муки от неопределенности и все-таки не решалась на роковой шаг — поднять трубку и вызвать скорую.
И вот сейчас, в кромешной ночной тишине, раздался новый крик, полный такой боли, что у Людмилы похолодели руки. Она подбежала к дивану и увидела, что Оля уже сидит, откинув одеяло. Глаза её, широко раскрытые, блестели в полумраке комнаты.
— Мальчик… мальчик мой! — выдохнула Оля, хватая ртом воздух. — Сынок! Где он?!
— Оля, успокойся, ты опять бредишь, — Людмила села на край дивана и попыталась уложить девушку обратно.
— Я не брежу! — голос Оли сорвался на истеричный вопль. Она оттолкнула руку женщины и схватилась за голову, сжимая виски пальцами.
— Людмила Степановна, что я натворила? Господи, что я натворила?! Я видела его… во сне… он плакал, звал меня… Я пойду туда! Прямо сейчас пойду! Я заберу моего мальчика, я всё исправлю!
Она снова попыталась встать, откинула одеяло, обнажив худые, бледные ноги. Людмила Степановна удержала её за плечи, прижав к дивану.
— Стой! Куда ты, с ума сошла? Ночь на улице, темно, холодно! И куда ты пойдешь? Ты и правда натворила делов, теперь как ты его заберёшь? Кто тебе его отдаст, а? Ты понимаешь, что если ты появишься в том роддоме и начнешь требовать ребенка, они первым делом вызовут милицию!
— Пусть вызывают! Пусть! — рыдала Оля, вырываясь, но сил у неё не было, и она лишь слабо билась в руках Людмилы. — Я не понимала, что делаю тогда! Я была не в себе, я испугалась! Но теперь я всё понимаю! Я хочу его забрать! Я… я поеду к маме, буду на коленях стоять, буду просить прощения! Я буду подрабатывать, мыть полы ночами, вкалывать на самой тяжелой работе, что угодно! Но я хочу, чтобы мой мальчик был со мной! Я не могу без него… не могу…
Её рыдания стали беззвучными, сотрясающими всё тело. Людмила смотрела на девушку, и в душе её боролись жалость и внезапно накатившее раздражение от этой запоздалой решимости.
— Раньше надо было думать, — внезапно обозлившись, грубовато бросила она. — Дура ты, дура и есть! Я же говорила тебе, оставайся здесь, а там видно будет. Я помогла бы по первому времени, как-нибудь выкрутились бы. А теперь что? Ты думаешь, всё так просто? Не вернешь ты теперь его, Оля. Ты в глазах закона — преступница, понимаешь? Преступница! Ты бросила новорожденного!
Оля затихла, словно эти жестокие слова пригвоздили её к месту. Она смотрела на строгую женщину, и слёзы текли по её щекам. Вид у неё был такой беспомощный и потерянный, что злость у Людмилы мгновенно испарилась, сменившись жалостью и чувством собственного бессилия. Неловко, почти несмело, она протянула руку и положила её на влажные от пота и слез волосы Оли, стала гладить, как когда-то гладила свою Катю, когда та плакала.
— Господи, Господи… — шептала женщина. — Что ж теперь делать-то?
— Я не знаю, как… — всхлипнула Оля, — но я хочу его забрать. Людмила Степановна, вы же помогали мне… помогите и теперь. Помогите мне вернуть моего мальчика. Я не могу так жить… я с ума сойду. Мне снится, что он плачет, что он один в этой холодной коробке… А я бегу, а ноги не идут…
В темноте ночной комнаты её голос звучал с такой отчаянной убежденностью, что Людмила почувствовал, как в её душе что-то дрогнуло.
— И как я тебе помогу? — устало спросила женщина. — Пойдем в милицию, сознаваться?
— Нет, не в милицию! — Оля вдруг ухватилась за её руку, сжала своими горячими, дрожащими пальцами. — Мы пойдем туда… в тот роддом. Я просто спрошу… Может, он ещё там? Может, его ещё не куда-то перевели? Я скажу… я скажу, что я его мать, что я ошиблась, что я была не в себе. Может, они поймут… Может, отдадут, если я всё честно расскажу. Я готова ответить за всё, что натворила, только бы он был со мной. Помогите мне, я умоляю вас. Хоть проводите, я боюсь одна идти… Я боюсь, что опять всё испорчу, скажу не то…
Людмила Степановна молчала, глядя в темноту за окном. Рассвет был ещё не скоро. Голова не соображала. Риск был колоссальный. Но и оставлять всё как есть — значит обречь Олю на медленное умирание здесь, на диване. Эта тоска, чувство вины съедят её заживо. Да и физически она не поправится, пока не получит ответ. Может, и правда… сходить, узнать. Просто поинтересоваться, не поступал ли такой-то младенец. А там… будь что будет.
— Ладно, — наконец выдохнула она, и это слово далось ей с огромным трудом. — Ладно, Оля. Успокойся и ложись. Сейчас ночь, все спят. Утром, как рассветет, сходим. Только смотри — никаких истерик. Спокойно поговорим, если будет с кем. И будь готова ко всему. Всему, понимаешь?
Оля кивнула, утирая лицо краем одеяла. Она позволила женщине уложить себя, и та, поправив одеяло, вернулась в свою постель. Но уснуть уже не могла. Люда лежала, глядя в потолок, и слушала, как за стеной, в соседней квартире, кто-то кашляет, как завывает ветер в вентиляционной шахте, как бьется её собственное сердце. Она взяла на себя тяжелую ношу, и куда это их заведет не знала.
Утро было хмурым, с низко нависшими облаками. Оля, несмотря на слабость и жар, настаивала на том, чтобы идти немедленно. Людмила, видя её решимость, понимала, что отговаривать бесполезно. Она дала Оле свою самую теплую кофту, помогла надеть куртку, натянула на её бледные, дрожащие руки перчатки. Сама нарядилась в свой неизменный серый плащ и повязала на голову тёмный платок. Они вышли, и холодный воздух обжег им лица.
Дорога до того роддома, который Оля смутно помнила по ночным блужданиям, заняла около получаса. Оля шла, почти не поднимая ног, шаркая подошвами и Людмила то и дело поддерживала её под локоть, чувствуя, как девушка дрожит. Они молчали. Что было говорить?
И вот, наконец, они свернули на улицу, где стоял невзрачный роддом из силикатного кирпича, как один из корпусов больничного комплекса. Они уже почти подошли к воротам, как вдруг со стороны послышался звук подъезжающих автомобилей. Оля машинально отпрянула к забору, прижалась к прутьям.
К воротам почти одновременно подкатили две машины: длинный, чёрный «Мерседес» и другая иномарка серебристого цвета. Из «Мерседеса» вышел Максим Сергеевич Севастьянов. Он был одет в добротное пальто бежевого цвета, а в руках держал огромный букет из роз и белых лилий, упакованный в целлофан. Его лицо, обычно надменное, сейчас выражало торжественную взволнованность.
Из второй машины вышли двое: немолодая, но ухоженная женщина в элегантном демисезонном пальто и мужчина лет шестидесяти пяти, прямой, с суровым лицом.
Женщина тоже несла цветы — большой букет хризантем, а мужчина ворчал, неся несколько коробок, завёрнутых в блестящую бумагу.
— Ну вот, понакупила всего, — доносился его ворчливый голос до Оли и Людмилы. — Я же говорил, что персоналу лучше деньги, в конвертик. Нужны им больно твои подарки эти.
— Вечно ты всем недоволен, — отмахивалась от него женщина. — Конвертики ты сам дари, если хочешь.
Максим тем временем подошёл к тестю и тёще, легко кивнул, и все трое направились к дверям роддома. Они шли, не замечая две фигуры возле забора.
Оля застыла, как вкопанная. Глаза её расширились, дыхание перехватило. Она смотрела, как Максим, отец её ребенка, её бывший любовник и палач, с почти благоговейным видом ждёт у дверей.
Дверь открылась, и на пороге появилась Тамара Севастьянова. Она была бледна, выглядела уставшей, но держалась с горделивой осанкой. На руках у неё, завёрнутый в белоснежный конверт с голубыми бантами и кружевами, лежал младенец.
Максим сделал шаг вперёд, лицо его озарила широкая улыбка. Он осторожно протянул руку и прикоснулся пальцем к щёчке младенца, потом наклонился и поцеловал Тамару в щеку. Жена улыбнулась ему в ответ, улыбкой счастливой женщины. Потом Максим бережно принял из её рук свёрток, прижал его к себе, и Оля увидела, как его взгляд скользнул по маленькому личику. Это был взгляд отца, встречающего своего долгожданного наследника.
Галина Семеновна ахнула, всплеснула руками и, отдав цветы вышедшей проводить Тамару женщине в белом халате, потянулась к внуку.
— Ой, дайте же мне посмотреть на него поближе! — залепетала она. — Максим, осторожней, поддержи головку! Ой, какой же он хорошенький! Прямо вылитый папа, смотри-ка, Тома! Носик, подбородок — всё в тебя, Максим!
Тамара вдруг резко, почти грубо перебила мать:
— Мама, не говори ерунды! Новорожденные все на одно лицо. Какое там «в папу»…
В её голосе прозвучала странная, нервозная нота, почти раздражение. Она быстро оглянулась, будто боясь, что эти слова кто-то ещё услышит, и потянулась забрать ребенка у мужа. — Давай его сюда.
— Дайте мне, — сказал Виктор Петрович. — Ну, показывай, показывай наследника.
Максим, не отдавая ребёнка, повернулся к тестю, позволяя тому рассмотреть младенца.
— Молодец, Тома, молодец, — кивал Виктор Петрович, и даже похлопал дочь по плечу, что для него было редким проявлением эмоций.
Тем временем медсестра помогала Тамаре надеть поверх халата собственное пальто, поданное матерью. Потом они все вместе, маленькой торжественной процессией, двинулись к машинам. Максим нёс сына, Тамара шла рядом.
Оля смотрела на эту картину, и мир вокруг неё поплыл, закружился. Она стояла, прижавшись спиной к прутьям забора, и чувствовала, как в груди поднялась удушающая волна ненависти. Она ненавидела Максима, его самодовольную улыбку, его сытое, благополучное лицо. Ненавидела эту женщину, Тамару, которая с победным видом шла рядом. Их ребенок будет расти в любви и достатке. А Олин мальчик где-то там... брошенный... не нужный никому...
В какой-то момент Оля почувствовала, как всё её тело напряглось, готовое ринуться вперёд, выцарапать Максиму глаза, закричать на всю улицу:
— У нас с тобой тоже родился мальчик! Ты отказался от него, ты вынудил меня так поступить
Людмила, стоявшая рядом и всё понимавшая без слов, мгновенно уловила этот опасный порыв. Она резко обхватила Олю за плечи, прижала её к своему плащу, и прошептала прямо в ухо:
— Ну-ну, тише, тише… Не надо. Терпи. Ничего сейчас не сделаешь. Терпи.
Оля затряслась в её объятиях, но не вырвалась. Она смотрела, как Максим, осторожно усадив жену на заднее сиденье «Мерседеса», сам сел рядом, всё так же держа на руках ребёнка. Водитель закрыл за ними дверь. Вторая машина тоже тронулась. Окно «Мерседеса» было слегка приоткрыто, и Оля услышала обрывок фразы, сказанной Максимом уже внутри салона:
— Скоро будем дома, сынок.
Машины плавно тронулись и, описав дугу, скрылись за поворотом, увозя младенца в красивую жизнь.
А на пороге роддома показалась немолодая санитарка в сиреневом халате, с огромным чёрным полиэтиленовым пакетом. Она не спеша направилась к мусорным бакам, стоявшим в глубине больничного двора, поодаль от главного входа.
И вот тут Оля, будто получив электрический разряд, вырвалась из объятий Людмилы Степановны.
— Стойте! — крикнула она пронзительно. — Подождите!
Пошатываясь, девушка побежала через асфальтовую площадку перед роддомом. Людмила, опешив на секунду, бросилась за ней.
Санитарка с большим чёрным пакетом обернулась на крик и застыла, увидев бегущую к ней бледную девушку с горящими лихорадочным блеском глазами.
Оля, задыхаясь, остановилась перед ней, преградив путь к бакам.
— Я… я узнала вас, — выдохнула она, хватая ртом воздух. — Это вы… вы тогда ночью вышли. Четыре дня назад... Это вы забрали коробку… коробку с моим мальчиком. Я… я ошиблась. Я не хотела его оставлять, я была не в себе, я испугалась! Отдайте мне моего ребёнка! Пожалуйста!
Санитарка, которую звали Валентиной, отступила на шаг, прижимая к себе мусорный пакет. Переменившись в лице, она быстро оглянулась по сторонам.
— Какая коробка? — проговорила она нарочито грубо, с фальшивой небрежностью. — Ты что-то путаешь, милочка. Никакой коробки я не видела. И ночью я не выходила.
— Как это? — почти взвизгнула Оля, и её пальцы судорожно сжались в кулаки. — Как не было?! Я принесла его сюда ночью, поставила коробку прямо на крыльце, вот там! — она резко обернулась и тыкнула пальцем в сторону главного входа. — А чтобы вас вызвать, я бросила в окно камень! Вон оно, окно, видите? До сих пор не вставлено стекло!
Все трое повернули головы. На первом этаже роддома, одно из окон действительно было затянуто куском полиэтилена и заклеено крест-накрест широким скотчем.
Валентина лишь фыркнула, стараясь выглядеть уверенно, но в её глазах мелькнула паника.
— Да это стекло ещё с прошлой недели разбито. О чём ты вообще говоришь? Не было в нашем роддоме никаких подкидышей. Никакой коробки, ничего не было. Ты или перепутала роддом, или тебе померещилось.
— Как померещилось?! — голос Оли снова сорвался. — Я вас узнала! Вас осветило из открытой двери, когда вы вышли и наклонились над коробкой! Вы забрали моего мальчика!
Людмила взяла Олю за локоть, пытаясь её успокоить, но её взгляд был устремлённым на санитарку.
— Вы точно не ошибаетесь? — спросила она. — Девушка была не в себе тогда, но она точно помнит, что принесла ребёнка сюда. Может, он в другом отделении? В инфекционном, может?
— Людмила Степановна… — с мольбой прошептала Оля. — Как я могу путать? Я… я помню этот забор, это крыльцо… И разбитое окно… И её, я её узнала! Она взяла моего мальчика!
Валентина окончательно перешла в наступление. Она бросила мусорный пакет к своим ногам и, подбоченясь, смерила обеих женщин взглядом, полным презрения и раздражения.
— Да что ты горлопанишь-то, милочка? Какая ты мать, если это правда, что ты своего ребёнка, как котёнка шелудивого, в коробке под дверь бросила? А теперь приходишь и ещё смеешь голос повышать на меня? А я вот сейчас милицию вызову!
— Да вызывайте вы кого хотите! — закричала Оля. — Вызывайте милицию прямо сейчас! Я готова! Я готова ответить за то, что совершила! Но только верните мне моего ребёнка! Скажите, где он! Я всё расскажу, я во всём сознаюсь, только отдайте мне его!
— Успокойся, Оля, — снова попыталась вмешаться Людмила.
Санитарка фыркнула снова, но уже с меньшей уверенностью. Обычно такие, как эта девчонка, боятся закона пуще огня. Значит, отчаяние у неё настоящее, до предела. Или она совсем дура. Валентина наклонилась, грубо схватила мусорный пакет.
— Нет у нас твоего ребёнка и не было. А если б был, такую горе-мамашу, как ты, никто бы к нему и близко не подпустил. Могла бросить раз — бросишь и в другой. Так что вали отсюда, и чтоб духу твоего здесь не было.
Она резко дернула пакет, с размаху швырнула его в открытый бак. Затем, не оглядываясь, решительным шагом направилась обратно к дверям роддома. Дверь захлопнулась за ней.
Они остались одни в больничном дворе, под нависшим серым небом. Оля стояла, сгорбившись, и смотрела на разбитое окно. Она чувствовала себя опустошённой, разбитой. Санитарка солгала. Но почему? Зачем скрывать факт подкидыша?
Людмила Степановна подошла к Оле ближе, осторожно положила руку на плечо.
— Пойдём. Здесь нам ничего больше не скажут. Может, ты и правда… роддом перепутала. Ночь была, ты не в себе… Город большой, роддомов несколько. Может, твой мальчик в другом месте.
— Нет… — прошептала Оля, но уже без прежней силы. Она всё ещё смотрела на окно. — Я помню… этот фонарь… и тень от забора вот так ложилась… Но она… она испугалась. Я видела, как она испугалась, когда я её узнала. Она что-то скрывает, Людмила Степановна. Что-то страшное.
— А что мы можем сделать? — устало спросила Людмила. — Ворваться и обыскать всё? Нас самих вышвырнут, и всё. Пойдём домой. Ты еле на ногах стоишь. Подумаем, что делать дальше.
Оля позволила себя увести. Она шла, почти не видя дороги, и в ушах у неё стоял тот самый, последний вопль санитарки: «Могла бросить раз — бросишь и в другой». Эти слова жгли, как раскалённое железо. Они были самой суровой оценкой её поступка. Кто поверит такой матери? Кто доверит ей ребёнка?
А в это время в тёплом салоне чёрного «Мерседеса» царила совсем иная атмосфера. Машина плавно катила по улицам, и внутри пахло кожей и сладковатым, молочным запахом новорождённого.
Максим не отдавал сына. На сегодня от взял с собой водителя, и сидел, откинувшись на заднем сиденье. Мужчина не сводил глаз с маленького свёртка на своих руках. Ребёнок, накормленный перед выпиской, сладко посапывал, его розовое личико было безмятежным.
Максим, циничный прагматик, привыкший всё просчитывать и контролировать, вдруг испытывал странное, щемящее чувство. Это был его сын. Его плоть и кровь. Мысль об этом наполняла его не столько эмоциями, сколько животным удовлетворением.
Тамара, сидевшая рядом, украдкой наблюдала за мужем. Видя его непривычно мягкое выражение лица, она испытывала смешанные чувства.
Всё прошло хорошо. План сработал. Этот ребёнок теперь официально их сын. Но каждый раз, когда она смотрела на это маленькое личико, её охватывал холод. Чужой... Он абсолютно чужой. Когда мать сказала про сходство с Максимом, у Тамары внутри всё сжалось от паники. Она резко оборвала её, боясь, что Максим тоже начнет всматриваться и увидит правду, которую, впрочем, увидеть было невозможно — новорождённые действительно мало на кого похожи.
— Осторожней на поворотах, — бросил Максим водителю, хотя тот вёл машину плавно. Потом он посмотрел на Тамару. — Как самочувствие? Ничего не болит?
— Устала немного, — ответила Тамара, стараясь, чтобы голос звучал естественно. — Но в целом нормально. Главное, что с ним всё в порядке.
— Да, главное, — кивнул Максим, и его взгляд снова утонул в созерцании сына. — Я… я рад. Очень рад.
Эти слова, сказанные почти с теплотой, были для Тамары лучшей наградой. Она рискнула, пошла на чудовищное преступление, и вот он — результат. Муж с ней, он доволен, он смотрит на этого ребёнка с любовью. Значит, всё не зря. Она заставит себя полюбить этого малыша. Обязательно заставит.
А в машине родителей царило веселье. Галина Семеновна всё ещё не могла успокоиться.
— Видал, Витя? Видал, какой хорошенький? Жалко конечно, что на отца своего похож, а не на Тому. Волосики тёмненькие, носик курносенький… Ой, я так счастлива! Наконец-то внук! Будем нянчиться, будем баловать!
Виктор Петрович, глядя в окно, хмыкнул, но в уголках его глаз собрались морщинки — подобие улыбки.
— Ну, здоровенький, и слава Богу. А волосики… да все они в этом возрасте на одно лицо. Главное, чтоб рос здоровым, умным. Надо будет к спорту его с малых лет приучать, закалять.
— Вот ещё, спорт! — возмутилась Галина Семеновна. — Ты, Витя, всегда со своими крайностями. Мы его любить будем, вот и всё.
Они доехали до дома зятя и Тамары. А там уже Максим вынес сына из машины и внёс в квартиру, где всё было приготовлено для встречи новорождённого: новая кроватка, столик для пеленания, запас подгузников и детского питания, купленного с запасом на полгода вперёд.
Весь этот день прошёл в хлопотах. Родители подержали ребенка на руках, потом уехали, пообещав завтра навестить снова. Приехала няня, рекомендованная знакомыми, — пожилая, опытная женщина. Тамара, окончательно вымотанная, легла спать в своей опочивальне, а Максим ещё долго сидел в кресле рядом с кроваткой, и смотрел, как спит его сын. Единственный сын!
Мысль о той беременной девчонке, Оле Ряховой, промелькнула где-то на самом дне сознания, как назойливая мушка, и он мысленно отмахнулся от неё. Уволил, выгнал с завода и из общежития. Наверное, уехала к себе в деревню. Исчезла из его жизни, как и должно было быть.
НАЧАЛО ТУТ...
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...