— Ты, Светка, даже не надейся. Ни копейки не получишь! — заявил мой брат Гена, утрамбовывая в себя половину поминального пирожка с капустой с энтузиазмом промышленного пресса. — Я — единственный мужчина в роду, носитель фамильного древа, так что квартира отца — моя. По праву, так сказать, хромосомного набора!
Я с зоологическим интересом посмотрела на Гену. В его сорок пять лет из «мужского» у него были только пивной живот, обширная лысина, сияющая, как купол цирка в солнечный день, и ипотека, которую он игнорировал с упорством, достойным лучшего применения. Рядом восседала его супруга, Леночка — женщина с лицом, на котором вечно застыло брезгливое выражение, будто мироздание подсунуло ей прокисший йогурт вместо фуа-гра.
— Гена, — с буддийским спокойствием заметил мой муж Толя, подливая мне чаю. — «Право первородства» отменили примерно тогда же, когда люди перестали лечить мигрень трепанацией черепа. А Гражданский кодекс РФ, к твоему сведению, делит наследников первой очереди поровну. Если, конечно, ты не планируешь вызвать Свету на дуэль на шпагах.
Леночка тут же встрепенулась, звякнув дешевыми браслетами, как испуганная гремучая змея:
— Ой, ну какие вы мелочные! У вас и так всё есть: и машина, и работа, и детей нет! А нам Димочку поднимать надо, у него репетиторы по всем предметам! Отец, царствие ему небесное, всегда хотел, чтобы внуку досталось лучшее.
Отец, «царствие ему небесное», при жизни называл Гену «ошибкой в генетическом коде», а Леночку терпел только в гомеопатических дозах, запивая её визиты корвалолом. Но сейчас, сидя в отцовской «трёшке», за столом, накрытым на скорую руку, брат с женой уже мысленно сносили несущие стены и клеили обои цвета «бешеной фуксии».
— Мы, пожалуй, сразу тут и останемся, — безапелляционно заявил Гена, стряхивая крошки на пол, как барин. — Замки сменим завтра. А ты, Светка, забери вон тот сервиз с пастушками. Ты же любишь всякий антикварный хлам.
В этот момент из коридора послышалось шарканье когтей по паркету, напоминающее звук старой пластинки. В комнату, тяжело дыша, вошел Полкан.
Полкан был отцовской гордостью и болью — огромная восточноевропейская овчарка, древняя, как египетские пирамиды. Ему было четырнадцать лет. Шерсть свалялась в войлок, задние лапы заплетались, а в мудрых карих глазах читалась такая вселенская тоска, что у меня сжалось сердце. Он, как призрак былого величия, подошел к столу и положил тяжелую голову Лене на колено, ища хоть каплю тепла.
— Фу! Убери это чудовище! — взвизгнула Леночка, поджав ноги так высоко, что стала похожа на цаплю в истерике. — От него псиной воняет! Гена, сделай что-нибудь с этим ковриком для блох!
Гена, желая угодить супруге и утвердить статус альфа-самца в стае, с размаху пихнул старого пса ногой под ребра.
— Пошел вон, блоховоз! — рявкнул он. — Надоел. Жрал только отцовскую пенсию. Завтра же усыплю или вывезу в промзону. Дармоед.
Полкан не заскулил. Он просто тяжело вздохнул, пошатнулся, как сбитый кегль, и посмотрел на «нового хозяина» с немым укором. В этом взгляде было больше благородства и интеллекта, чем во всей Гененой биографии.
Толя встал. Тихо так встал, даже воздух не колыхнулся. Но в комнате вдруг стало тесно, как в лифте в час пик. Мой муж — человек мирный, программист, но в гневе он напоминает асфальтоукладчик, у которого отказали тормоза.
— Еще раз, — произнес Толя очень вкрадчиво, глядя Гене прямо в переносицу, — ты поднимешь ногу на собаку, и я тебе эту ногу... оптимизирую. Народными методами. Травматология нынче — роскошь.
Гена поперхнулся пирожком, и тот встал у него поперек горла, как совесть.
— Ты мне в моем доме не угрожай! — взвизгнул он фальцетом, но на всякий случай отодвинулся к окну. — Собака — это имущество! Мое имущество! Хочу — кормлю, хочу — усыпляю. Статья 137 ГК РФ, между прочим!
— Какой начитанный, — язвительно хмыкнула я. — Только ты забыл про статью 245 УК РФ «Жестокое обращение с животными». И про то, что наследство ты еще не принял, «властелин колец».
— Пса мы забираем, — отрезал Толя тоном, не терпящим возражений. — Прямо сейчас.
— И слава богу! — Леночка демонстративно замахала руками, разгоняя воображаемых микробов. — Забирайте эту вонючку! Только учтите: это вам вместо доли в квартире! Считайте, бартер. Собака стоит дорого, она типа породистая, так что мы в расчете.
Логика Леночки была безупречна, как геометрия Лобачевского в пересказе пьяного грузчика. Старая больная собака, требующая бюджета небольшой африканской страны на лечение, по её мнению, была эквивалентна трем миллионам рублей.
— Договор дороже денег, — я достала телефон с грацией снайпера. — Гена, повтори на камеру. Ты отказываешься от собаки в пользу меня, так как не желаешь её содержать, и выгоняешь из дома?
— Да хоть нотариально заверю! — Гена расплылся в улыбке, предвкушая триумф. — Я, Геннадий Петрович, отдаю этого доходягу сестре и знать его не хочу. Забирай свой «ценный актив» и катись колбаской!
Мы уходили через пять минут. Толя бережно, как хрустальную вазу, нес Полкана на руках до машины, потому что спускаться по лестнице сам пес уже не мог. Пес прижался к мужу и тихонько лизнул его в щеку сухим горячим языком. От собаки пахло старостью, пылью. Но теперь он был с нами.
Следующие три месяца стали для Полкана эпохой Возрождения.
Сначала мы жили в ветеринарной клинике. Капельницы, уколы, физиотерапия.
— Запущенный артрит, истощение, почечная недостаточность, — перечислял врач, глядя на нас с сочувствием.
Но любовь и качественный уход творят чудеса похлеще волшебной палочки. Мы отмыли Полкана, и оказалось, что под слоем грязи скрывается благородная шерсть цвета черненого серебра. Мы купили ему ортопедический лежак с эффектом памяти, который стоил дороже моего пальто.
Полкан расцвел.
Вечерами он лежал у камина (ну ладно, у обогревателя, но с видом лорда), положив голову на тапочек Толи, и смотрел на нас взглядом, полным обожания. Он даже начал играть! Старый, хромой пес приносил нам плюшевого ежа и требовательно тыкал носом в руку: «Кидай! Я еще ого-го!». Он гулял в парке, гордо подняв голову, и даже пару раз гавкнул на наглого шпица, чисто для поддержания авторитета. Это была не старость — это была заслуженная пенсия генерала.
На девятый день после похорон нас вызвал нотариус. Старый папин друг, Игнат Ильич. Это был колоритный мужчина с усами, как у запорожского казака, и голосом, которым можно было объявлять тосты на свадьбе.
В конторе уже сидели Гена и Леночка. Вид у них был такой торжествующий, будто они только что выиграли в лотерею джекпот. Леночка уже листала каталог с итальянской плиткой, выбирая между «мрамором» и «ониксом».
— Ну что, — начал Гена, едва мы вошли. — Формальности утрясем, и ключи мне. Света, надеюсь, ты не будешь оспаривать волю отца? По-семейному разойдемся, без скандалов?
— Конечно, по-семейному, — усмехнулся Игнат Ильич, поправляя очки. В его глазах плясали чертики. — Садитесь, господа наследники. Чай, кофе? Нет? Тогда к телу... простите, к делу.
Он достал из сейфа плотный конверт с сургучной печатью.
— Ваш батюшка, Петр Алексеевич, был человеком с большой проницательностью. Он оставил завещание, составленное за месяц до смерти.
Гена напрягся, как струна на дешевой гитаре. Леночка отложила каталог.
— «Я, Петр Алексеевич..., — начал читать Игнат Ильич с выражением, достойным Шекспира, — находясь в здравом уме и твердой памяти, распоряжаюсь своим имуществом следующим образом...»
Нотариус сделал паузу, окинув нас взглядом поверх очков.
— «Понимая, что после моей смерти между моими детьми может возникнуть спор, я решил упростить задачу. Мое главное сокровище — это не бетонные стены, а верность. Квартиру по адресу... я завещаю тому из моих детей, кто на момент оглашения завещания будет осуществлять фактический уход и содержание моей собаки по кличке Полкан».
В кабинете повисла тишина. Такая плотная, что было слышно, как в голове у Гены со скрипом проворачиваются шестеренки.
— В смысле? — просипел брат. Лицо его начало медленно приобретать цвет несвежей свеклы в борще.
— В прямом, Геннадий, — Игнат Ильич с нескрываемым наслаждением перевернул страницу. — Здесь есть приписка, написанная, так сказать, для особо одаренных. «В случае, если один из наследников откажется от животного, выгонит его или проявит жестокость, он лишается права на недвижимость полностью. Вторая часть наследства — банковский счет, на котором аккумулированы средства от продажи моей дачи и гаража (сумма весьма внушительная, замечу, хватит на небольшую яхту) — переходит к тому же лицу, для обеспечения достойной старости пса».
Леночка побледнела так, что её тональный крем стал похож на штукатурку, которая вот-вот отвалится кусками.
— Это подлог! — взвизгнула она ультразвуком. — Какая собака?! Мы... мы обожаем Полкана! Мы его в попу целовали! Гена просто... он просто вывел его погулять!
— Да! — подхватил брат, вскакивая и опрокидывая стул. — Света его украла! Она силой увезла мою собаку! Я сейчас полицию вызову! Похищение имущества!
Я молча, с улыбкой Моны Лизы, достала телефон и включила видеозапись.
Голос Гены из динамика звучал звонко, отчетливо и самоубийственно: «Я, Геннадий Петрович, отдаю этого доходягу сестре... Забирай свой „ценный актив“ и проваливай!»
Игнат Ильич спрятал улыбку в пышные усы.
— Ну что ж, доказательная база исчерпывающая. Завещательный отказ с условием, статья 1139 ГК РФ. Условие выполнено Светланой. А вы, Геннадий, совершили действия, свидетельствующие об отказе от выполнения воли завещателя. Шах и мат, как говорится в шахматах, в которые вы, очевидно, играть не умеете.
Гена плюхнулся обратно на стул, превратившись в желе. Вид у него был такой, словно он только что проглотил не только итальянский кафель, но и бригаду ремонтников.
— Но... мы же... ипотека... Димочка... репетиторы... — лепетала Леночка.
Толя наклонился к Гене и спокойно, с легкой, почти ласковой улыбкой сказал:
— Гена, ты же сам сказал: «Собака стоит дорого». Ты просто не представлял, насколько высок курс собачьей верности к человеческой глупости.
— Это афера! — заорал брат. — Я буду судиться! Я признаю отца недееспособным посмертно!
Игнат Ильич снял очки и вдруг стал очень серьезным. Его веселый прищур сменился стальным взглядом опытного юриста, съевшего не одну собаку (в переносном смысле) на таких делах.
— Молодой человек, — голос его загремел, как гонг. — Я знал вашего отца тридцать лет. Он был умнейшим человеком. Справка от психиатра на момент составления завещания приложена. Видеофиксация подписания — тоже.
Игнат Ильич откинулся в кресле:
— Был у меня клиент. Тоже всё за наследство бился, мать родную готов был продать за гараж. Судился пять лет, потратил все сбережения на адвокатов. Выиграл! Получил этот гараж. Открыл ворота — а там «Москвич» гнилой и куча навоза, высотой с Эверест. А пока судился — жена ушла к массажисту, дети отвернулись, и язву заработал размером с блюдце. Мораль сей басни такова: жадность — это не двигатель прогресса, а тормоз интеллекта. Не позорьтесь, Геннадий. Отец дал вам ровно то, что вы заслужили. Дырку от бублика.
Мы вышли на улицу. Солнце светило так ярко, будто само праздновало нашу победу. Толя обнял меня за плечи.
— Знаешь, Света, — сказал он, открывая машину, где нас ждал сытый, довольный жизнью Полкан. — Твой отец был гением. Он не просто квартиру оставил. Он нас от родственничков избавил. Провел санитарную обработку родословной. Юридически грамотно и навсегда.
— Это точно, — усмехнулась я. — Кстати, Гена кричал, что ни копейки я не получу. И ведь не соврал, чертяка! Я получила квартиру, солидный счет и лучшего пса в мире. А копейки — это как раз то, что осталось у него на ипотеку.
Полкан встретил нас радостным "Гав!", виляя хвостом так, что машину слегка качнуло. Теперь он жил не в прихожей на коврике, а в любви и сытости.
А Гена с Леночкой? Говорят, они все-таки попытались судиться, но судья, посмотрев видео с «блоховозом», лишь брезгливо поморщился, заявив, что моральное уродство законом не лечится, и в иске отказал.
Нельзя пинать тех, кто слабее тебя. Никогда не знаешь, кто на самом деле стоит за их спиной — Бог, судьба или просто нотариус, который улыбается ровно до момента, когда открывает папку “Наследство”».