Константин выехал с завода в шестом часу, когда летнее солнце ещё било в лобовое стекло, раскаляя салон его старенького «Киа» до состояния сауны. Встреча с поставщиком комплектующих в бизнес-центре на юго-западе города провалилась. Мужик опять заломил цену, опять говорил про логистический кризис. Константин, уставший после двух смен, еле сдерживался, чтобы не бросить папку с договором ему в лицо. В итоге — ни да, ни нет. «Подумаем», — буркнул он и ушёл.
Теперь его ждала дорога домой через весь город. Навигатор заботливо подсветил тёмно-багровую ленту пробок на основных магистралях. «Ехать 1 час 47 минут», — равнодушно сообщил электронный голос. Константин выругался. Час сорок семь в этой духоте? Он резко свернул с главной дороги, нырнул в лабиринт знакомых, но не самых быстрых улиц. Здесь хоть двигаться можно.
Он петлял между панельными девятиэтажками советской постройки, мимо детских площадок с выцветшими горками, мимо гаражных кооперативов, похожих на укрепрайоны. Район был не его, но когда-то, лет десять назад, он тут часто бывал у одного приятеля. Знакомые дворики, узнаваемые магазинчики с вывесками «Продукты». Он ехал на автопилоте, думая о том, как бы поскорее принять душ и забыть этот день.
И вот он въехал в один из таких дворов-колодцев. Пятиэтажки, узкий асфальт, стихийная парковка по периметру. Проехать можно было только по одному ряду. Впереди его заблокировал разгружающийся грузовичок с водой. Константин вздохнул, притормозил, потянулся за сигаретой. Закурил, открыл окно. И в этот момент его взгляд упал на подъезд прямо напротив.
Дверь открылась, и на улицу вышла женщина. В лёгком летнем сарафане с цветочным принтом, с соломенной сумкой через плечо. Карина. Его жена. Константин моргнул, не веря своим глазам. Что она делает здесь, в этом дворе? Она же должна быть на своей работе в бухгалтерии, в центре. Или, на худой конец, у подруги, но у той дом в другом районе.
Он уже собирался опустить стекло и окликнуть её, как из подъезда следом вышел мужчина. Высокий, спортивного сложения, в дорогих замшевых мокасинах и в светлой рубашке, закатанной до локтей. Незнакомец. Он что-то сказал, улыбаясь. Карина обернулась, ответила, и её лицо озарила та самая, счастливая и немного смущённая улыбка, которая когда-то, в самом начале их отношений, была адресована только ему.
Они прошли несколько шагов к старой чугунной лавочке у песочницы. Мужчина сел, Карина присела рядом. Слишком близко. Расстояние между их бёдрами было в палец толщиной. Они разговаривали. Незнакомец жестикулировал, Карина смеялась, откинув голову. Потом он положил руку ей на колено. Не выше. На колено. И оставил её там.
Константин сидел в машине, и сигарета тлела у него между пальцев, забытая. Он не дышал. Мозг отчаянно пытался найти логичное объяснение. Коллега? Но почему здесь? Родственник? У неё не было таких родственников. Клиент? Какой клиент у бухгалтера сидит с ней на лавочке во дворе и держит руку на её колене?
И тогда мужчина повернул к ней лицо. Сказал что-то тихо. Карина посмотрела ему в глаза, и её выражение стало… нежным. Таким, каким оно бывает только в моменты полной расслабленности и доверия. Мужчина наклонился и поцеловал её. Сначала в щёку. Потом, когда она не отстранилась, а лишь прикрыла глаза, — в губы. Поцелуй был не быстрым, дружеским. Он был медленным, многозначительным. Поцелуй человека, который знает вкус этих губ и не спешит его терять.
Внутри Константина что-то сломалось. С глухим, внутренним хрустом, как будто лопнула перегруженная балка. Тепло ушло из конечностей, оставив холодный, свинцовый ком в груди. Он смотрел, не мигая, как будто боялся, что картинка исчезнет, если он моргнёт. Но она не исчезала. Она была до ужаса реальной. Его жена целовалась с другим мужчиной на лавочке в незнакомом дворе средь бела дня.
Он машинально потянулся к телефону, лежавшему на пассажирском сиденье. Разблокировал. Открыл камеру. Увеличил. Его руки не дрожали. Они были неестественно твёрдыми, как будто сделаны из дерева. Он навёл объектив. Сфокусировался. На экране чётко вырисовывались их лица. Он нажал на кнопку записи видео.
На экране мужчина закончил целовать её, но не отстранился. Он что-то прошептал ей на ухо. Карина кивнула, улыбнулась, потом взяла его под руку. Они поднялись с лавочки и пошли к припаркованному рядом тёмно-синему «Фольксвагену Туарегу». Он открыл ей пассажирскую дверь, она села. Он обошёл машину, сел за руль.
Константин снимал, пока «Туарег» не тронулся с места и не скрылся за углом дома. Тогда он остановил запись. Он сохранил видео. Положил телефон на колени.
Двор опустел. Константин сидел в своей машине и смотрел на пустую лавочку. На том месте, где только что сидела его жена с другим. В ушах стоял звон. Мир вокруг не изменился. Тот же двор, те же голуби, копошащиеся в пыли, тот же запах нагретого асфальта. Но сам он изменился навсегда. Тот человек, который пять минут назад спешил домой, уставший, но уверенный в том, что его ждёт семья, — умер. Остался этот — с ледяной пустотой внутри и видео на телефоне, которое было страшнее любого обвинительного приговора.
Он завёл машину и медленно выехал из двора. Домой он не поехал. Он ехал куда-то наугад, пока не нашёл тихий переулок у старого парка. Припарковался, выключил двигатель. Достал телефон, снова открыл видео. Включил звук. Он хотел услышать. Но там был только далёкий гул города, детский крик с площадки и… тишина между ними. Та самая тишина, которая была красноречивее любых слов.
Он просмотрел запись ещё раз. И ещё. Каждый раз, когда на экране появлялся поцелуй, его сердце сжималось с такой болью, что он хватал ртом воздух. Но слёз не было. Была только сухая, всепоглощающая ярость, смешанная с чувством абсолютного, унизительного глупца. Он, который считал свой брак прочным, как скала, оказался дураком, которого водят за нос на глазах у всего мира. Нет, не у всего мира. У голубей на детской площадке.
Он не знал, сколько времени прошло. Когда он наконец поднял голову, в салоне уже сгущались сумерки. Он завёл машину и поехал домой. Теперь это слово казалось ему чужим.
Он вошёл в квартиру. В прихожей горел свет, пахло жареной курицей. Карина была на кухне. Она стояла у плиты в своём домашнем футболке и шортах, помешивая что-то в сковороде. Увидев его, улыбнулась той самой, обычной улыбкой.
— О, вернулся. Я уже начала волноваться. Как встреча?
Он не ответил. Снял обувь, прошёл в гостиную, сел на диван. Положил телефон на стеклянный столик.
— Костя? Что-то случилось? — её голос прозвучал с лёгкой тревогой.
— Садись, — сказал он. Его голос был хриплым от долгого молчания.
Она вытерла руки о полотенце, неуверенно подошла, села в кресло напротив.
— Что такое?
Он взял телефон, нашёл видео, развернул экран к ней и нажал «play».
Он наблюдал за её лицом. Сначала на нём было просто недоумение. Потом узнавание. Потом паника, стремительная и всепоглощающая. Кровь отхлынула от её щёк, оставив их мелово-белыми. Когда на экране мужчина поцеловал её, она ахнула и вскочила, как будто её ударили током.
— Это… это не так… Костя, это можно объяснить! — её голос сорвался на визгливый шёпот.
— Объясни, — сказал он спокойно, выключив видео. — Я весь во внимании. Кто он? Сколько длится? И главное — что ты делала сегодня в том дворе, когда должна была быть на работе?
— Я… я взяла отгул! У меня голова болела! А он… это просто старый друг! Он из командировки приехал, мы случайно встретились, посидели, поговорили… Это ничего не значит!
— «Ничего не значит», — повторил он. Он поднялся, подошёл к ней. Она отступила, наткнувшись на стену. — Поцелуй в губы со «старым другом» — это ничего? Его рука на твоём колене — это ничего? Ты думаешь, я идиот? Я видел, как ты на него смотрела. Так ты на друзей не смотришь. Так смотрят на любовников. Сколько месяцев, Карина?
Она закрыла лицо руками, её плечи затряслись.
— Три… — прошептала она сквозь пальцы. — С весны.
— С весны, — кивнул он, как будто получил подтверждение диагноза. — А в мае мы с тобой на море ездили. Помнишь? Ты тогда тоже скучала по своему «другу»?
— Перестань! — она крикнула, и в её глазах блеснули слёзы, но теперь он не верил им. — Ты сам виноват! Ты вечно на работе! Ты меня не замечаешь! С ним я чувствую себя живой!
— А со мной ты что, мёртвая? — его голос оставался тихим, но в нём появилась опасная, звенящая нота. — Я, значит, работаю, чтобы у нас был этот дом, чтобы ты могла покупать эти платья, чтобы мы могли ездить на море! А ты в это время развлекаешься с каким-то ублюдком в чужих дворах! И называешь это «чувствовать себя живой»? Знаешь, как это называется по-нормальному? Подлость. И тупость.
Он отвернулся, не в силах больше смотреть на её искажённое лицо. Прошёлся по комнате.
— Собирай вещи.
— Что?
— Ты слышала. Берёшь свои вещи и уезжаешь. Сейчас. К нему. В никуда. Мне всё равно.
— Ты выгонишь меня? Из нашего дома?
— Этот дом перестал быть «нашим». Когда ты начала врать мне в лицо каждый день. Я не могу здесь жить, зная, что ты, возвращаясь сюда, сравниваешь меня с ним. Уходи.
— А Миша? — выдохнула она. Их сыну было девять, он гостил у бабушки с дедушкой на даче.
— Миша остаётся со мной. Ты можешь его видеть. Но не здесь. И не с ним. Тебе придётся выбирать. И если выберешь его… — он сделал паузу, — то прощайся с сыном всерьёз. Суд на моей стороне. У меня есть видео. И я найму самого жёсткого адвоката.
Она смотрела на него, и в её глазах наконец появилось понимание. Понимание того, что это не ссора. Это конец. И что он не блефует.
— Я ненавижу тебя, — прошептала она.
— Взаимно, — честно ответил он.
Она ушла в спальню. Он остался в гостиной, сел в кресло, уставился в стену. Он слышал, как хлопают ящики, как рыдает, как звонит чей-то телефон. Ему было всё равно. Внутри была выжженная пустыня, и только в самой глубине шевелилось что-то тёмное и тяжёлое — осознание того, что его жизнь раскололась не из-за кризиса или ссоры, а из-за банальной, пошлой случайности. Из-за пробки на дороге. Из-за грузовика с водой. Из-за того, что он свернул не туда. Или, как теперь понимал, — как раз туда, куда нужно. Чтобы увидеть правду. Горькую, уродливую, но правду.
Он сидел в темноте, когда она вышла с чемоданом. Положила ключи на тумбу в прихожей. Щёлкнула дверью.
Тогда он взял телефон, нашёл видео и удалил его. Очистил корзину. Оно было ему уже не нужно. Картинка врезалась в память навсегда. Он подошёл к окну. Внизу, под фонарём, она садилась в такси. Не в синий «Туарег». Просто уезжала.
Константин повернулся и обвёл взглядом квартиру. Всё было на своих местах. Всё, кроме одного. Жизни, которая была здесь раньше. Она кончилась сегодня днём, на лавочке в незнакомом дворе. А теперь начиналось что-то другое. Пустое, тихое и беспощадно честное. Он вздохнул. Впереди была ночь. А за ней — бесконечность, которую ему предстояло прожить одному. Но зато зная, наконец, правду. Как бы она ни была уродлива.
А как вы думаете?
Что бы вы сделали на месте Константина? Дать второй шанс, пытаться сохранить семью ради сына — или такой поступок, как в рассказе, является точкой невозврата, после которой уже нельзя ничего исправить?
Поделитесь своим мнением в комментариях. Ставьте лайк, если история задела вас за живое, и подписывайтесь на канал — здесь всегда будут ждать честные и цепляющие истории о жизни во всех её проявлениях.