Три месяца в командировке в Норильске — это испытание для организма. Вечная ночь, мороз, пронизывающий до костей, и тяжёлая работа на модернизации обогатительной фабрики. Игорь вернулся домой в Москву с одним желанием — отмыться от вечной угольной пыли, вдохнуть запах дома и неделю не вылезать из постели с женой.
Лена встретила его в аэропорту. Улыбалась, обнимала, но в её объятиях была какая-то деревянная напряжённость. Он списал на усталость — он прилетел ночным рейсом.
В машине по дороге домой она молчала, уставившись в окно.
— Что-то случилось? — спросил он, прерывая гул двигателя.
— Нет, нет, всё хорошо, — она вздрогнула, как будто её поймали на крамольной мысли. — Просто устала. Работа.
Работа. Лена была стоматологом в частной клинике. Всё время на ногах. Игорь кивнул, поверил.
Дома его ждал ужин. Но не тот, который он ждал. Не его любимые котлеты по-киевски, которые она мастерски готовила, а какая-то паста с креветками из доставки. Она объяснила: «Не успевала, прости».
Он отмахнулся, ел, рассказывал о Севере, о полярной ночи, о том, как скучал. Она кивала, улыбалась, но её глаза были пустыми. Они будто смотрели сквозь него.
Ночью, когда он попытался её обнять, она отстранилась.
— Игорь, я очень устала. Голова болит. Давай завтра.
Он обиделся, но промолчал. Отвернулся к стене. За три месяца он много чего передумал, много чего построил в голове — их будущее, возможно, ребёнка. А тут — холодная спина и формальная отговорка.
Через несколько дней утром, пока она была в клинике, он пошёл в душ. Стоя под почти кипятком, пытаясь отмыть норильскую грязь из пор, он почувствовал странный зуд. Не сильный. Где-то в паху. Он осмотрел себя. Ничего. Показалось.
Но через день зуд вернулся. И появилось другое — лёгкое, едва заметное жжение при мочеиспускании. Тонкая, нитевидная боль, как от мелкой занозы.
Игорь был инженером. Он верил в причинно-следственные связи. У него не было и не могло быть таких симптомов. За три месяца в Норильске у него не было ни одной женщины. Ни одной. Он звонил Лене каждый день, тосковал, мечтал о ней. Он был верен, как собака.
А значит, причина была в другом. Цепочка мыслей, которую его мозг отчаянно пытался блокировать, сложилась сама собой.
Он вышел из ванной, сел на кровать в опустевшей спальне. Солнечный свет падал на её подушку. Он уставился в одну точку, и внутри него начало расти что-то чёрное и тяжёлое. Не ревность. Не подозрение. Уверенность. Животная, физиологическая уверенность, которая не нуждалась в доказательствах. Его тело уже знало правду. Оно уже болело ею.
Вечером, когда она вернулась, он ждал её на кухне. Сидел за столом, пил воду. Она, войдя, улыбнулась натянутой, дежурной улыбкой.
— Как день? — спросила она, разгружая сумку с продуктами.
— Интересный, — сказал он. Его голос прозвучал странно спокойно. — У меня к тебе вопрос.
Она замерла с пачкой кофе в руке.
— Давай.
— С кем ты изменила мне, пока меня не было?
Тишина после его слов была оглушительной. Он слышал, как тикают часы на стене, как гудит холодильник. Лена стояла, не двигаясь. Её лицо сначала выразило полное, абсолютное непонимание. Потом, медленно, по нему поползла краска стыда, смешанного с паникой.
— Что?.. Что ты несешь? — её голос дрогнул.
— Ты меня слышала. Кто он?
— Игорь, ты с ума сошёл! Я тебе не изменяла! — она бросила кофе на стол, кофейные зёрна рассыпались по столешнице.
— Не ври! — он не кричал. Он сказал это тихо, но с такой силой, что она отшатнулась. — Не ври мне в лицо. Мне плохо. У меня симптомы. Три месяца я был в чистом поле, Лена. У меня не может быть симптомов. А у тебя — может.
Её рот открылся, но звука не последовало. Глаза метались по сторонам, ища спасения, оправдания. И он увидел в них не возмущение невиновного, а панику виновного, которую поймали на горячем.
— Это… это может быть что угодно! — выдохнула она. — Цистит! Переохладился!
— Я инженер, а не идиот, — холодно парировал он. — Я уже погуглил. Симптомы очень специфичны. Это не цистит.
Она замолчала. Просто стояла, опустив голову, и дышала, как загнанное животное.
— Так кто? — повторил он.
— Никто! — она вдруг взорвалась, и в её голосе прозвучали слёзы. — Ты просто ищешь повод! Ты уехал на три месяца, бросил меня одну! А теперь приехал и обвиняешь!
— Я не обвиняю, — поправил он. — Я констатирую факт. Мой организм его уже констатировал. Завтра я пойду и сдам анализы. И мы всё узнаем точно.
На её лице промелькнул настоящий ужас.
— Нет! Не надо! Это унизительно!
— Унизительно? — он поднялся из-за стола. — Унизительно будет, когда из лаборатории придут результаты. А пока — просто диагностика. Как у тебя на работе. Только пациент — я. А причина — ты.
Он прошёл мимо неё, не касаясь. Пошёл спать на диван. Всю ночь он лежал с открытыми глазами и чувствовал, как внутри него растёт не боль, а какое-то другое чувство. Отвращение. Физическое, тошнотворное отвращение. Она не просто изменила. Она принесла в их дом, в его тело, чужую заразу. Она осквернила его на биологическом уровне.
На следующее утро он ушёл раньше, чем она проснулась. Пошёл не в районную поликлинику, а в частный диагностический центр. Дорогой, анонимный. Сдал всё, что нужно. Врач, молодой парень в белом халате, спросил:
— Были риски?
— Не у меня, — мрачно ответил Игорь.
Результаты должны были прийти через три дня. Эти три дня они жили в одной квартире, как призраки. Не разговаривали. Она пыталась — приносила чай, спрашивала, что хочет на ужин. Он молча отказывался. Смотрел на её руки — те самые, которые, возможно, ласкали другого. Чувствовал её запах — и ему становилось дурно.
На третий день на его телефон пришло SMS: «Ваши результаты готовы в личном кабинете».
Он зашёл в кабинет, ввёл код. PDF-файл. Он открыл его. Медленно, строчка за строчкой.
«ОБНАРУЖЕНО».
«ОБНАРУЖЕНО».
Было ещё несколько пунктов. Все «обнаружено». Рекомендация: срочное лечение, обязательное лечение полового партнёра.
Он распечатал результат на принтере в углу спальни. Бумага была тёплой. Он взял её, положил перед собой на кухонный стол. Потом пошёл и сделал себе крепкий кофе. Ждал.
Она вернулась в семь. Увидела его за столом, увидела бумагу. Поняла всё сразу. Её сумка выпала из рук.
Игорь не глядя пододвинул листок к краю стола.
— Садись.
Она медленно опустилась на стул. Не плакала. Была смертельно бледна.
— Вот физическое доказательство твоего предательства, — сказал он. Его голос был ровным, почти клиническим. — Оно теперь у меня в крови. В моих клетках. Ты не просто изменила мне. Ты меня заразила. Ты сделала меня больным.
— Игорь… — она прошептала. — Я не знала… Я…
— Не знала что? Что изменяешь? Или что он чем-то болен? Это какая-то новая степень тупости или наглости? — он наклонился к ней через стол. — Кто он, Лена? Твой коллега? Пациент? Кто этот человек, который настолько тебя не уважал, что даже не предохранился? Или ты так отчаянно хотела его, что было плевать?
Она закрыла лицо руками. Её плечи затряслись.
— Это… был мой новый ассистент. Андрей. Месяц назад… у нас был корпоратив. Мы выпили… Это случилось один раз, Игорь, клянусь! Один!
— Один раз, — повторил он. — И ты подцепила это. И подарила мне. Прекрасный сувенир. На память. Я три месяца жил в бараке, в сорокаградусный мороз, болел бронхитом, но сохранял тебе верность. А ты за один вечер на корпоративе угробила всё.
— Мы вылечимся! — выдохнула она, глядя на него умоляюще. — Это же лечится! Пройдём курс, и всё!
— «Всё»? — он засмеялся, и этот смех был ужасен. — Что «всё», Лена? Доверие вылечится? Уважение? Ощущение, что мой дом — моя крепость? Нет. Это не лечится. Это как клеймо. Теперь я буду знать, что моя жена — это не только твоё лицо, твой голос, твои руки. Это ещё и набор бактерий, которые ты принесла от другого мужчины. В наш дом. В мою постель. В моё тело.
Он встал, подошёл к окну. На улице шёл дождь.
— Я предъявляю тебе ультиматум, — сказал он, не оборачиваясь. — Завтра мы едем к твоим родителям. Всей семьёй. Твои мать и отец, твоя сестра. И ты при них рассказываешь. Всё. Как, с кем и чем ты меня наградила. Без слёз, без оправданий. Фактами.
— Ты с ума сошёл! — закричала она. — Я не буду этого делать! Это жестоко!
— Жестоко?! — он обернулся, и его лицо исказила гримаса такой боли и гнева, что она отпрянула. — Жестоко — это дарить мужу венерическую болезнь в качестве «добро пожаловать домой»! Жестоко — это смотреть ему в глаза и врать! Я даю тебе шанс сохранить остатки лица! Ты всё расскажешь сама. Или я пришлю твоим родителям эту бумагу. С пояснениями. И всем нашим друзьям. И твоему руководству в клинику. Уверен, пациенты оценят стоматолога с таким бэкграундом.
Она смотрела на него, и в её глазах медленно угасал последний огонёк сопротивления. Она видела, что он не блефует. Он был спокоен. А это спокойствие было страшнее любой истерики.
— А потом, — продолжил он, — мы идём к юристу. Ты отказываешься от претензий на квартиру. Она куплена на мои деньги. Ты забираешь свои вещи и уезжаешь. Я прохожу лечение. Ты проходишь лечение. Но уже не вместе. Никогда.
— Игорь… мы же десять лет вместе… — её голос сорвался.
— Да. Десять лет. И все они кончились вот этим, — он ткнул пальцем в распечатку. — Один вечер. И одна бактерия. Всё рухнуло не из-за чувств, Лена. Из-за физики. Из-за биологии. Ты предала меня не только как женщина. Ты напала на меня как переносчик болезни. Это уже не про любовь. Это про выживание.
Он взял со стола ключи.
— Я поеду к родителям. Предупрежу их, что завтра будет важный разговор. А ты подумай. Либо ты делаешь всё, как я сказал, и мы разводимся тихо. Либо — война. И в этой войне у меня есть оружие, — он кивнул на бумагу. — Оно не в моих словах. Оно в лабораторных пробирках. Выбирай.
Он вышел из квартиры, не оглядываясь. Спустился на лифте, сел в машину. И только когда завёл двигатель, его накрыло. Не ярость. Другое. Глухая, всепоглощающая тошнота. Он открыл дверь и его вырвало прямо на асфальт парковки.
Он сидел, облокотившись на руль, и его трясло. Не от болезни. От осознания. Его брак, его любовь, его доверие — всё это оказалось хрупкой оболочкой, которую прорвала какая-то микроскопическая бактерия. Самый страшный свидетель оказался не человеком, а его собственным телом. И это тело теперь было заражённым полем битвы. А лечение, которое предстояло, было не только медицинским. Ему предстояло выжегать из себя не только инфекцию, но и десять лет жизни. И он не знал, что будет больнее.
А как вы думаете, есть ли в такой ситуации шанс на прощение и восстановление отношений? Или биологическое предательство, в прямом смысле отравляющее партнёра, — это та «точка невозврата», за которой путь только один — в никуда?
Если эта история задела вас, вызвала мысли или эмоции — поделитесь ими в комментариях. Ваше мнение важно. Поставьте лайк, если статья показалась вам сильной, и подпишитесь на канал, чтобы не пропустить новые острые и жизненные истории.