Валя с детства мечтала стать кем-то большим, чем просто обычным человеком. Ей представлялась сцена, огни рампы, блеск костюмов, и больше всего — цирк. Однако мать воспринимала эти фантазии так, будто их вовсе не существовало. У Вали годами не проходило странное ощущение: словно она в этой семье лишняя, будто её не ждали или она вообще чужая. Ведь не может родная мать быть настолько холодной к собственной дочери.
Когда Валя была маленькой, она ещё пыталась тянуться к маме: прижаться, обнять, хоть как-то заслужить ласку. Но почти всегда слышала одно и то же: иди играй, не мешай, уйди в комнату. Со временем она научилась не подходить без крайней необходимости, как будто заранее знала ответ.
У неё была сестра Наташа, всего на год старше. И в этом различии отношения матери резало особенно больно: к Наташе мама была мягче, внимательнее, терпеливее. Валя молча проглатывала обиду и довольствовалась тем, что оставалось: одеждой после сестры и редкими вкусностями, которыми Наташа делилась с ней по собственной доброте. Для самой Вали, как правило, ничего не покупали.
Отец словно жил рядом, но не вместе с ними. Он не вмешивался в разговоры матери и Вали, не участвовал в воспитании, не пытался разобраться. Картина повторялась изо дня в день: поздний приход с работы, молчаливый ужин и уход в спальню, где стоял маленький телевизор. Там он и исчезал до утра. Валя не понимала, как можно существовать так отстранённо, будто дома тебя нет. Уходил он раньше всех, поэтому девочки иной раз неделями почти не пересекались с ним.
И всё же, несмотря на несправедливость, сёстры держались друг за друга крепко. Наташа тоже не могла объяснить, почему у Вали в собственном доме будто меньше прав. Перед сном они долго шептались и строили догадки. То предполагали, что Валя неродная. То — что мама когда-то родила её не от отца. То — что Валя слишком похожа на кого-то, кого мать терпеть не может. Версий было много, подтверждений — ни одного.
Когда пришло время поступать, Наташа выбрала медицинский. А у Вали впереди оставался ещё год, чтобы определиться. И вот однажды за ужином мать произнесла без тени сомнений:
— Хоть думай, хоть не думай, выбирай такое, чтобы сразу работать могла. Сколько мне тебя ещё кормить? Пора самой на ноги вставать.
Валя подняла на неё глаза, не веря услышанному.
— Если я начну работать, я же нормально учиться не смогу…
— Да толку от тебя всё равно не будет, — отрезала мать.
— Мам, почему ты так говоришь? — у Вали задрожали губы, она едва сдерживала слёзы.
— Потому что знаю, — спокойно ответила мать. — Поэтому и говорю.
В тот вечер девочки долго не могли уснуть. Валя ворочалась, а внутри всё сильнее росло чувство, что в этой фразе спрятано что-то страшное.
— Я теперь уверена, — шептала Валя. — Мы точно не всё знаем. Слышала, как она сказала: знаю, поэтому и говорю. Будто ей известно обо мне такое, о чём никому нельзя.
Наташа смотрела на сестру внимательно и тревожно.
— Да… Это прозвучало странно. Но как нам выяснить хоть что-то?
— Вот этого я пока не понимаю, — прошептала Валя.
Наташа училась недалеко, поэтому не переехала в общежитие, и Валя была ей за это благодарна. Они часто гуляли, только матери не говорили, что Валя проводит время с Наташей. Маме проще было думать, что Валя постоянно где-то подрабатывает.
Поступать Валю заставили в техникум на портниху: там, по крайней мере, смотрели на пропуски сквозь пальцы. А прогуливать действительно приходилось, потому что работа отнимала почти всё время. В последние месяцы Валя всё чаще думала: может, бросить учёбу и попытаться быстрее съехать, лишь бы больше не видеть материнского взгляда.
И только Наташа удерживала её от резких решений.
— Валь, и куда ты пойдёшь? — убеждала она. — На завод?
— Устроюсь, — упрямо отвечала Валя. — Там комнату в общаге дадут.
— А дальше? Будешь жить так, как мама и отец? Годами одно и то же? Ты же сама говорила, что хочешь совершенно другой жизни!
Валя сжимала пальцы в кулаки.
— Наташ… Я больше не выдерживаю.
— Выдержишь, — твёрдо говорила сестра. — Ты уже столько терпела. Потерпи ещё немного. Учёбу надо довести до конца. Профессия — это хоть какая-то опора.
— Тебе легко рассуждать, — вспыхивала Валя. — Ты учишься там, где тебе по душе. А я — где меня просто пристроили!
Наташа грустнела, но не спорила.
— Ты же знаешь, я не виновата. И ты знаешь, я пыталась говорить с мамой. Только она никого не слушает…
Вале становилось стыдно. Как бы мать к ней ни относилась, Наташа всегда была рядом, поддерживала, защищала, делилась тем, что могла.
Однажды днём дома никого не оказалось, и они устроились на кухне пить чай. Наташа смотрела на сестру так, словно пыталась заглянуть глубже, чем позволяли слова.
— Валь, а если честно… кем бы ты хотела быть? Ну должна же у тебя быть настоящая мечта.
Валя усмехнулась, но в глазах у неё вспыхнуло то самое живое сияние, которое дома обычно гасло.
— Ты сейчас не поверишь. Я хочу работать в цирке. А если не получится, тогда хотя бы ведущей на мероприятиях.
Наташа удивлённо приподняла брови.
— В цирке? Кем именно? Акробаткой? Гимнасткой? Укротительницей?
Валя впервые за долгое время рассмеялась искренне.
— Нет. Я бы стала клоуном. Или тамадой. Только бы на людях, только бы дарить праздник.
Договорить они не успели: хлопнула входная дверь, вернулась мама. Валя мгновенно исчезла в своей комнате, словно её застали за чем-то запретным.
На следующий день учёбу пришлось пропустить: рано утром позвонила сменщица и попросила выйти вместо неё — ребёнок заболел. Валя не обрадовалась, ведь договаривались иначе, но целая смена означала совсем другие деньги. Она шла привычной дорогой и вдруг остановилась, будто кто-то удержал её за плечо.
На площади устанавливали огромный шатёр. В их провинциальный город приехал цирк. Для местных это было почти событием года. Валя была в цирке всего один раз — в десять лет, когда их водили классом. Но с тех пор воспоминание не отпускало: огни, музыка, смех, чувство, что жизнь может быть иной.
Она стояла и смотрела, забыв, куда шла, широко раскрытыми глазами.
— Любишь цирк? — раздался рядом спокойный голос.
Валя резко обернулась. Перед ней стоял мужчина лет сорока пяти, с удивительно добрыми глазами — такими, каких она, казалось, никогда не встречала.
— Тогда приходи, — улыбнулся он. — Посмотришь.
— Я не могу… Мне на работу надо, — выдохнула Валя.
— Такая молодая и уже работаешь?
Ей вдруг до боли захотелось рассказать ему всё: про дом, про мать, про то, как она живёт на чужих обносках и чужом терпении. Но она сдержалась.
— Простите, мне правда пора, — сказала Валя и ушла.
Незнакомец ещё некоторое время смотрел ей вслед.
Вечером она возвращалась домой, едва волоча ноги. Целый день на ногах — тяжело. И клиенты бывают разные: когда сдают вещи в химчистку, улыбаются, просят помочь, благодарят. А когда забирают, рассматривают по пять раз, ищут несуществующие пятна, повышают голос, будто Валя лично испортила их одежду. Хотя она всего лишь принимает, оформляет, выдаёт и подготавливает вещи к чистке.
В подъезде мимо неё пронёсся мужчина. Он на секунду остановился, удивлённо взглянул на Валю — и побежал дальше. Сердце у неё дёрнулось: это был тот самый человек, которого она утром встретила у цирка. Валя только успела подумать, как тесен мир.
Дома стояла непривычная тишина. Наташи и отца ещё не было. Мать сидела на кухне, молча уставившись в одну точку. Потом подняла глаза на Валю, будто испугалась её, и неожиданно спросила:
— Есть будешь?
Валя почти потеряла равновесие. Этот вопрос в их доме звучал так, словно его принесли из чужой жизни.
Мать тут же встала, избегая взгляда.
— Ладно… Сама тут. Пойду прилягу.
На следующий день ребёнок у сменщицы не поправился, и Валя снова вышла с утра. Она чуть опоздала и выслушала выговор от начальницы. Настроение стало окончательно тяжёлым, как мокрое пальто. Утром клиентов было мало, и Валя временами смотрела в окно, попивая кофе. Из бокового окошка стойки виднелся край циркового шатра. Сегодня — первое представление. Ей хотелось хотя бы одним глазом увидеть этот праздник, но билеты стоили дорого. А зарплату она уже почти всю потратила: часть отдала матери, остальное ушло на кроссовки и платье.
— Девушка, — услышала она.
Валя обернулась.
— Вы… — улыбка сама сорвалась с губ. — Это снова вы.
Перед ней стоял тот же мужчина и смотрел так, будто пришёл не за услугой, а за разговором.
— Я, — кивнул он. — Нужно очень срочно почистить. Сегодня вечером представление, а без этого мне никак.
— Конечно. Сейчас оформлю.
Валя приняла пиджак. Он показался ей странным: слишком яркий, будто не для обычной жизни. Она выписала квитанцию, протянула её мужчине, и он исчез так быстро, словно боялся задержаться.
Валя хмыкнула, развернула пиджак и по привычке проверила карманы. Пальцы наткнулись на бумагу. Она вытащила находку — билет в цирк и маленькую записку.
Валентина, это тебе.
Валя вскрикнула и прижала ладонь ко рту. Откуда он знает её имя? Она пыталась понять это до самого вечера, но ответы не складывались. Она решила: вот он придёт за пиджаком — и тогда она потребует объяснений.
Но мужчина не пришёл. Вместо него прибежала совсем юная девчушка и с любопытством уставилась на Валю. Девушка забрала пиджак, но перед уходом внезапно спросила:
— Ты придёшь сегодня?
— Приду, — ответила Валя, не понимая, зачем она вообще это говорит.
Девчушка вспыхнула радостью.
— Тогда приходи. Тебя там все ждут!
— Меня? — Валя растерялась.
Но девчушка уже убежала.
Валя поняла: идти нужно обязательно. Иначе она никогда не разберётся, что происходит. С Наташей посоветоваться не получится — сестра сегодня бежит на свидание к своему Мишке. Валя решила не мешать: пусть у Наташи будет хоть немного света.
Вечером Валя сидела в самом первом ряду. Всё происходило настолько близко, что казалось, можно дотянуться рукой. В зале было тесно, люди стояли, кто-то сидел на краешке, яблоку негде упасть. И когда представление началось, Валя хлопала и смеялась, забыв обо всём на свете.
Пока на арену не вышел клоун.
Валя замерла. Зал грохотал от смеха, а она смотрела напряжённо, не дыша. Она узнала его и по яркому пиджаку, и по осанке, и по тому взгляду, который невозможно было спутать.
Когда номер закончился, клоун снял красный нос, потом шляпу. К нему подошли люди из труппы. Он сделал шаг вперёд и заговорил:
— Друзья… Наш цирк не приезжал в ваш город почти двадцать лет. В прошлый раз многие из тех, кто сейчас сидит в этом зале, ещё не родились. Я не только клоун. Я директор этой труппы. И, признаюсь, сегодня я волнуюсь.
Он сделал паузу, будто собирался с силами.
— Это выступление я посвящаю своей дочери. Своей кровинке, которую я никогда не видел до вчерашнего дня. И о существовании которой даже не подозревал.
В ту же секунду все прожектора сошлись на Вале. Она зажмурилась, ослеплённая светом. Свет исчез так же резко, как появился, а представление продолжилось, будто ничего не случилось.
Валя сидела, не в силах пошевелиться. К ней бесшумно подошла та самая девчушка и тихо сказала:
— Пойдём. Тебя Сергей зовёт.
Валя поднялась на ватных ногах и пошла за ней. Её провели в небольшое помещение, отделанное занавесками. Там, уже без грима, сидел тот самый мужчина.
Валя не выдержала и сразу бросилась в наступление:
— Объясните! Что это было? Это какая-то уловка? Реклама? Вы так зрителей заманиваете?
Мужчина не рассердился. Он устало посмотрел на неё и мягко произнёс:
— Присядь, Валя. Нам предстоит долгий разговор.
Она села, всё ещё не веря реальности происходящего.
— Много лет назад, — начал он, — я был в вашем городе на гастролях. И встретил девушку. Очень красивую. Её звали Марина. Я влюбился так, что хотел увезти её с собой. Я не представлял жизни без неё. И она… она тоже меня любила.
Валя слушала, дрожа.
— Но вмешалась её старшая сестра. Ты уже поняла, о ком я. Старшая сестра Марины — Клавдия. Твоя нынешняя мать.
— Подождите… Вы хотите сказать…
— Да, — кивнул он. — Марина — твоя настоящая мама.
У Вали в голове всё перевернулось.
— Я знала только, что у мамы была сестра… Но о ней у нас или молчат, или говорят плохое. Мне твердили, что она была несерьёзная… Что из-за неё всё закончилось смертью.
Сергей кивнул, тяжело вздохнув.
— Марина умерла при родах. Я не исключаю, что Клавдия довела её. А когда осознала свою вину, решила тебя удочерить. И спрятать правду так глубоко, чтобы никто не смог к ней прикоснуться.
— Но почему вы… почему вы тогда уехали?
— Я уехал, потому что Марина попросила, — тихо сказал Сергей. — Она обещала, что приедет ко мне, как только сможет вырваться. Я не знал, что она беременна. Я ждал год, потом приехал сам. И Клавдия встретила меня на пороге словами: Марины больше нет. Она показала мне свидетельство о смерти. Я не выдержал. Я уехал снова. Если бы остался, возможно, попытался бы докопаться до правды… Но тогда у меня просто не хватило сил.
Валя вытирала слёзы и отрицательно качала головой.
— Я никогда не видела даже её фотографии…
— Вчера, когда я увидел тебя у цирка, — продолжил Сергей, — у меня перехватило дыхание. Ты невероятно похожа на Марину. Я сразу пошёл к Клавдии. Она не хотела говорить. Тогда я пригрозил полицией. Не знаю, что бы я там объяснял, но слово полиция подействовало. Она призналась, что держала Марину почти взаперти, что беременность была тяжёлой, что всё было… страшно. А утром перед тем, как зайти к тебе, я был на кладбище. На могиле Марины. Клавдия даже не ухаживает за ней.
Валя подняла на него глаза, будто боялась услышать ответ.
— Значит… вы мой отец?
— Да, — сказал Сергей. — Получается, так.
В кабинете стало очень тихо.
— И что мне теперь делать? — прошептала Валя.
— Решать тебе, — ответил он. — Ты совершеннолетняя. Я очень хочу, чтобы ты поехала со мной. Пока у нас гастроли, ты будешь рядом. А в столице у меня есть хорошая квартира. Я так и не женился. Я до сих пор люблю Марину. Ты сможешь учиться, работать, пробовать всё, что захочешь. Жить так, как мечтала.
— Мне… можно подумать?
— Конечно, — улыбнулся Сергей. — Только знай: я жду. И не только я. Бабушка тоже ждёт.
Когда Валя собирала вещи, в комнату вошла Клавдия. Она присела на край кровати и долго молчала, будто подбирала слова, которые не ранят её саму ещё сильнее.
— Уезжаешь, значит…
Пауза затянулась.
— И правильно. Здесь счастья у тебя всё равно не будет.
Валя медленно обернулась.
— Почему вы так со мной обращались? Это из-за мамы? Вы её ненавидели? За что?
Клавдия подняла на Валю тяжёлый взгляд.
— Сергей рассказал не всё.
— А что он не сказал?
Клавдия сглотнула.
— Я первая с ним была. Я влюбилась так, что думала — жизнь без него не выдержу. А потом он увидел Марину… и ушёл к ней. Бросил меня. И я не простила ни его, ни её. И тебя тоже простить не смогла. Так что уезжай. И не оглядывайся.
Валя не ответила. Она просто продолжила складывать вещи, потому что любые слова уже ничего не меняли.
В автобусе Валя сидела у окна. Они ехали в другой город. Сергей оказался человеком удивительно тёплым и внимательным, и от этой доброты Вале было даже непривычно, будто она всё время ждала подвоха. Но и в труппе к ней отнеслись хорошо: кто-то угощал, кто-то улыбался, кто-то говорил ободряющие слова, будто она давно была своей.
Накануне Валя разговаривала с бабушкой по видеосвязи. Та плакала, гладила ладонью экран и снова и снова называла её родной, словно боялась, что Валя исчезнет, если перестать повторять это слово.
Сергей сел рядом в автобусе, тихо, чтобы не спугнуть её мысли.
— Не тоскуешь?
Валя быстро покачала головой.
— Нет.
Он посмотрел на неё внимательно, по-отцовски, без давления.
— Валь, я вижу: тебя пугает то, что впереди. Пожалуйста, не бойся. Теперь ты не одна. Я буду рядом всегда.
Друзья, очень благодарен за ваши лайки и комментарии ❤️ А также не забудьте подписаться на канал, чтобы мы с вами точно не потерялись)
Читайте сразу также другой интересный рассказ: