Время шло, Сашка с Иваном, как и мечтали, служили вместе в жарком Ташкенте. Попали они в танковые войска, потому как оба были механизаторы. Их даже распределили в один экипаж: Сашка стал наводчиком, а Ваня — механиком-водителем. Служба здесь была не сахар, но и не ад. Жара, конечно, давала о себе знать, особенно когда приходилось проводить часы в раскаленной кабине танка, но для парней, привыкших к полевым работам под солнцем, это было скорее привычным испытанием, чем невыносимой пыткой. Они быстро освоились в новой для себя среде. Учебные тревоги, марш-броски, строевые занятия — всё это стало их привычным ритмом жизни. Сашка, с его хорошим зрением и твердой рукой, быстро освоил искусство меткой стрельбы. Ваня, с его природной сноровкой и умением чувствовать технику, стал настоящим виртуозом управления боевой машиной. Их танк, «ласточка», как они ласково прозвали его, послушно выполнял все команды, словно живой организм. Из дома приходили письма от Доры и Кати с Натахой. Они всегда были для двоих. На конверте Дора и сестрёнки так и указывали: Ковалёву Александру и Миронову Ивану. Девочки рассказывали о том, как живут без брата, как справляются с хозяйством и огородом: «Мы теперь сами печку можем топить, и хлеб научились печь», — хвастались сестрички. Дора обычно сообщала деревенские новости. В июне, когда они прослужили больше полугода, пришло письмо, в котором она сообщила новость, которая больше всего касалась Ивана: «У Верки Пештыной дочка родилась. Так папаша, муж ейный Генка, неделю не просыхал, обмывал дочку, — писала она. — Так сердешный надрался, что под плетнём у бабки Шуры Смолиной уснул. Утром стадо коров на выпас погнали, и бабкина Розка чуть его не сжевала. Гладков от стыда за племянника не знал, куда глаза девать. Поговаривают, хочет он молодых от греха подальше в город отправить, к Генкиной мамаше на жительство». Сашка читал письмо матери вслух. Иван в это время подшивал подворотничок на гимнастёрке и внимательно слушал. Эта новость отозвалась в нём каким-то неприятным чувством. Вера, его такая яркая, хоть и короткая, любовь, уже стала матерью.
— Странно всё это, — проговорил он. — Мы ведь встречались с ней можно сказать, до самой её свадьбы, а она уже родила. Это что же выходит, ко мне на свидания бегала, а с Генкой этим спала? Хороша, нечего сказать.
Сашка поглядел на друга.
— Выходит, что так, Вань.
— Чтобы я ещё хоть одной бабе поверил, да никогда в жизни! — со злостью в голосе проговорил Иван.
Иван отложил гимнастёрку, потому что руки предательски задрожали. Все мысли его были заняты Верой. Он вспоминал её смех, её глаза, её прикосновения. Неужели всё это было обманом? Неужели она, такая светлая и добрая, могла ему солгать? Эти мысли вызывали горькое разочарование и недоверие.
— Вань, в жизни всякое бывает, — сказал Сашка, заметив задумчивость друга. — Может, её мать заставила за Генку пойти.
— И спать с ним, а со мной гулять, тоже мать заставила?
— А чёрт их знает как там и что, получилось. Только не надо всех под одну гребёнку, Вань.
— Легко тебе говорить, Сашка, — грустно улыбнулся Иван. — Тебя Ленка не предавала, письма вон пишет, ждёт. А Верка оказалась совсем не такой, за кого себя выдавала.
— Да, Ленка ждёт, — согласился Сашка. — Отслужу, может и поженимся.
Иван открыл свою тумбочку, чтобы убрать нитки с иголкой. На глаза попался платочек и флакон одеколона «Кара-Нова», которые ему подарила Марина после той их ночи. Он вспомнил всё и усмехнулся: «Маринка, такая же, как и Верка. Муж где-то на заработках, а она другого в дом привела». Иван вспоминал проводы, потом их с Сашкой поход в Ольговку, Маринку, такую молодую и уже замужнюю женщину. Тогда, опьянённый её близостью, он не думал о последствиях. Теперь же, сравнивая её с Верой, видел лишь сходство в обмане. Обе, будучи в отношениях, искали утешения на стороне, не задумываясь о чувствах тех, кто им доверял.
— Марин, а ты случайно не в положении? — спросила Ирина подругу, внимательно оглядев её фигуру.
Та покраснела и кивнула головой.
— Ванькин?
— Да.
— И что делать собираешься?
— Ничего, рожать буду.
— Ты в своём уме! — Ирина уставилась на Маринку. — Федька явится. Он же убьёт тебя.
— Не убьёт, я уйду от него.
— Куда? Ты в его доме живёшь, от твоего-то вон одни головешки.
Марина тяжело вздохнула. Слова подруги били по самому больному. Её маленький домик, который достался ей от родителей, сгорел тёмной осенней ночью.
Она осталась одна, когда ей было всего пятнадцать. Сначала умер отец от воспаления лёгких, а через полгода после него от сердечного приступа — мать. Она бросила школу и пошла работать телятницей на ферму. Тут её и приметил Фёдор Краснов. Здоровенный, с грубыми руками и голосом. Прохода не давал, всё пытался облапить. Даже внимания не обращал что старше девчонки на десять лет. Прижмёт где-нибудь в углу и норовит под подол залезть. Маринка отбивалась от него как могла. Заведующей фермой жаловалась. Тётка Прасковья стыдила его, увещевала, а он глядел на заведующую и говорил:
— А я жениться на ней хочу. Понравилась она мне.
Стал к дому её приходить, подарки приносить. Только Маринка гнала его от себя и подарки не брала. А однажды ночью, когда её оставили дежурить на ферме, её домишко сгорел. Вспыхнул как свечка в одночасье. Соседи ничего сделать не смогли, через час только обугленные брёвна тлели. Приютила её у себя дальняя родственница, но предупредила: «Зиму перезимуешь, а весной ищи себе жильё. У нас сама видишь, теснота. На головах друг у друга сидим». Тут и появился опять Федька со своим предложением о замужестве. Погоревала она поплакала, и пошла за него в свои неполные семнадцать лет. Два года прожили, он всё ребёнка от неё требовал, только не получалось у неё понести. А тут надумал он новый дом построить, собрал свои манатки и укатил куда-то на заработки. Она после его отъезда вздохнула легко. Не надо было делить постель с нелюбимым мужем, жила себе тихо. Он месяца два поначалу писал, а потом письма приходить перестали. Марина запаниковала, а Ирка её успокоила.
— Никуда твой Федька не денется, поживи свободной да не битой. Думаешь, не знаю, что он тебя колотил? Сколько раз синяки на руках да на плечах замечала.
Ирка была вдовой, муж её Кирилл утонул в пруду по пьяной лавочке. А она не сильно по нём горевала. Год носила тёмный платок, потом сняла его, и зажила так как ей хотелось. Иногда привечала у себя понравившегося мужика, но замуж не стремилась: «Хватит, нажилась, — говорила она. — Теперь вольной птицей быть хочу». В тот вечер, когда Сашка с Иваном пришли к ней, надумала она пригласить Марину, и та согласилась. Раньше не соглашалась, а тут пошла. Только ночь провела она с Иваном, и вот, ребёночек получился. С Федькой два года прожили, и ничего, а тут сразу.
— О чём задумалась?
Голос Ирины вывел Марину из оцепенения. Она мотнула головой и проговорила:
— Знаешь, а ведь наверняка это Федька дом мой подпалил. Знал, подлец, что мне некуда податься, вот и поджёг, чтобы сговорчивее была.
— Да скорее всего, так оно и было, — согласилась с нею Ирина. — Значит, рожать будешь?
— Буду.
— Ивану напиши, пускай знает, что отцом станет. Я адрес узнаю, где служит. Схожу в Иловку и узнаю.
— Нет, что ты! — отшатнулась от неё Марина. — Никому я писать не стану. Ещё подумает, что вешаюсь на него, ребёнком привязать хочу. Он ведь моложе меня. Зачем я ему, замужняя, да ещё с ребёнком?
— Старше, тоже мне, старуха нашлась, — усмехнулась Ирина, — на два года старше. Я бы на твоём месте написала.
— Нет, не буду. Это только мой ребёнок, сама выращу и на ноги поставлю.
А Ирка вдруг неожиданно расплакалась.
— Ир, ты чего? — Марина глядела на подругу с недоумением.
— Счастливая ты, — проговорила Ирина, вытирая слёзы. — Не одна, ребёночек у тебя будет. А я уже никого родить не смогу. Как избавилась от беременности, когда от парторга залетела, так и всё. Врачи сказали, детей не будет. И куковать мне остальные годы одной. Пока молодая, мужики заглядываются, а постарею — их как ветром сдует. Так что рожай, Мариш, а я тебе, если что, помогу.
Марина не знала, как утешить подругу. Словами тут не поможешь. Ирина всегда была сильной, но теперь перед ней стояла другая Ирина — хрупкая, потерянная. Вдова, которая, казалось, наслаждалась своей свободой, на самом деле была одинока. И это одиночество сдавило её сердце тяжёлым грузом.
— Ир, ну не плачь, — Марина обняла подругу. — Ты не одна. Я с тобой.
Они сидели в тишине, каждая погружённая в свои мысли. Две женщины с разными судьбами, но одинаково несчастные.
— Может, ещё встретишь кого-то, Ир, — тихо сказала Марина, глядя на подругу. — Не обязательно ради детей. Просто так. Кого-то, кто будет тебя любить.
Ирина слабо улыбнулась.
— Это вряд ли. Мужику ребёнка подавай.