А ведь с женой, Аней, поначалу хорошо они жили. Наверное сам Вася виноват, что всё так плохо потом вышло. Может, если бы не пил он, так все бы по другому было? Ай, да что теперь об этом говорить? Что было, то прошло. Прошлого не вернешь, и ничего не исправишь. Вот кабы можно было одними мыслями своими, да думками прошлое воротить, тогда бы другой разговор был. Тогда и жизнь свою беспутную по другому бы прожил Василий Михайлович.
Начало тут
В маленькой избушке жили. Председатель вроде как временно ее выделил, дескать, Василий, пока только так, а там глядишь, покуда то, да сё, и очередь твоя подойдёт, дом вам поставим.
Им, молодым, много ли для счастья надо? Главное, чтобы вместе, чтобы рядышком. Ему, Василию, и пить в то время не хотелось. Мужики хохмили всё, шутковали, мол, ты, Василий, от счастья пьяный однако, с такой-то женой!
А ведь и то правда. От счастья он пьяный был. Как увидит Аню свою, так без вина пьяным делается.
Вася во всём Ане помогал. И воду из колодца носил, все ёмкости заполнял, чтобы Аннушка не надорвалась. Вон она какая, маленькая да худенькая. Разве утащит она тяжелые ведра? Колодец-то не близко.
Он даже подумывал колонку в ограде пробить. А что, удобно же будет. Вышел, раскачал колоночку. Своя водица –она всяко разно лучше будет. И ума большого не надо. Только надо грамотно к вопросу этому подойти, к деду Степану на поклон идти придется.
Дед Степан Теплухин старый уже мужик. Вредный, с характером, но на воду у него словно чуйка какая. Походит по ограде, оглядится, да пальцем ткнет, дескать, в это место трубу забивай. У него штука специальная есть, вот с ее помощью и угадывал он, где воды вдоволь будет.
Только не вышло ничего с колонкой. Дед Степан, едва услыхав, что в Прасковьиной ограде колонку Васька хочет пробить, только хмыкнул.
– А нетука тама воды, Васьша! Хоть ты тресни, нетука. Круголем скальник один. Толстехонький да крепкий. Куды ни ткнись, в любом месте в скалу упрешься. Только пупок зазря тянуть будешь.
Я, Васька, знаешь о чем всё думаю? Вот сколь годов до нас этот скальник в земле был, сколь при нас уже там лежит, полеживает. А нас не станет, он ить всё одно там останется, а, Вась? Вечный ить он, Вась!
Дед Степан замолчал, уставившись на Васю своими подслеповатыми старческими глазами, словно ожидая какого мудреного ответа.
Вася только плечами пожал. Ну скальник, он и есть скальник. Что в земле, что на поверхности. Ему, Ваське, какая печаль, что там до него было, да что после него будет? Он вроде как помирать не собирается. Едва-едва жить начал.
Дед, пожевав губу, сощурился, да глянул на Ваську смешливо, с хитринкой.
–Думашь, ты один такой умный да грамотный сыскался? До тебя сколь желающих было, и ни одному скалу пробить не удалось. И у тебя не выйдет, Васька. Самая близка вода без скальника аккурат у колодца, что на вашей улке и есть. А ближе нетука. Дальше только у Ивановых в оградке.
Не поверил тогда Вася деду. Много ли он понимает? Ему уже лет под сотню, поди ка из ума выжил. Быть того не может, чтобы на всю ограду даже маленького зазора меж скалами не было! Он не он будет, а воду пробьет.
Вася представил, как рада будет Анюта, и аж улыбнулся. Да он ради нее не только колонку в скальнике поставит! Он для нее хоть звезду с неба!
Зря не послушался он старика.Только зазря кувалдой махал, все руки отбил, оттянул. Да ограду всю почем зря издырявил. И правда, не поддалась скала ему. Прав оказался дед.
Махнул Вася рукой. То ли большая печаль? Уж поди недолго дом- то свой ждать. А там обещают все, как в городе. Дескать, и вода в избе у каждого будет, и удобства там же, в избе, в отдельной комнате.
Пока ждали новый дом, жили так, как жили, в домишке этом.
И дети там же, в этой маленькой избушке родились. Ютились в тесноте, друг у друга на головах, зато в мире, в любви и согласии жили. Не всегда правда в согласии то. Иной раз и раздор был.
Быстро Василию наскучила та любовь. Не то, чтобы совсем разлюбил он Аню, а только стал с мужиками после работы задерживаться да выпивать.
Скоро Лена, дочка, родилась у них. Вася ее как увидал, так аж что-то в душе у него перевернулось.
Маленькая такая, крошечка! Его, Васькино, продолжение. Он и до этого младенчиков разных видал, но таких эмоций не испытывал.
На радостях так напился, что аж в запой ушел, и Аню из больницы не забрал. Очнулся, когда жена с дочкой уже дома были. Аня на слезах, мол, ты же обещал, что не будешь пить, Вася!
Васька только поморщился. Голова гудит, во рту пересохло всё, а Анька верещит, как тот сыч!
Выпить Васька был не дурак. Еще парнишкой безусым был, а бражку хлебал – будь здоров! Не каждый взрослый мужик столько осилит, сколько он, Васька, мог той бражки выдуть.
Да и чего бы не дуть ее, бражку эту, когда вон она, вольная стоит. Мать-покойница сроду не ждала, когда фляга опустеет. Одна фляга едва отбродила, она уже вторую заводит. Может, был бы отец у Васьки живой, так не позволял бы пить сыну, а так — никто ему лю и не указ. А мать шибко и не запрещала. Сама была любительницей хмельного напитка. Нет, не пьяница какая, а так, маленько. Ну что там эта бражка? Чуть покрепче квасу. Выпил кружку — другую, до ветру сбегал, так вся она и вышла.
А уж когда взрослым, да самостоятельным стал Василий Михайлович, так и вовсе употреблял, и ни у кого не спрашивал. После работы, вечерком, на машдворе, не грех с мужиками и выпить с устатку. Да что ему, молодому да красивому, какая-то бутылочка? Не пьяница же он, в самом деле.
Да, было дело, что обещал он жене, что пить больше не станет. В ногах ползал, клялся-божился, мол, прости меня, Аня! Словно бес в меня вселился! Да чтобы я, да хоть еще раз в рот что крепче кваса взял – да ни в жисть!
Они тогда едва поженились, и Вася, по привычке, после работы с мужиками задержался, чтобы напряжение да усталость после трудового дня с помощью поллитры снять. Ну и наснимались так, что мужики Васю под белы рученьки домой привели.
Ему бы спать спокойно лечь, да куда там! Давай показывать, какой он герой, да в доме хозяин.
Ну и поставил Ане по хозяйски 2 фонаря под оба глаза. Утром проснулся, а Аня вся расписная, лицо аж черное все. И мать с тещей рядышком, ждут-поджидают, когда проснется Васенька.
Ох, что там было! Теща – баба грозная, суровая. Так за чуб его оттаскала, что Василий испугался, что насмерть выдергает все волосы чумная баба.
А мать родная костылем его, костылем! Мол, меня отец твой отродясь пальцем не трогал, а ты что это удумал? Девку молодую разукрасил, и героем стал?
Кое как прощения выпросил. И то, Ане спасибо. Это она слабину дала, заплакала, да простила его. Призналась матери, что тяжелая. А то теща уж и пожитки ее в узелок собрала, мол, домой я дочку забираю. Не позволю тебе, ироду, так над девкой изгаляться. Еще этого не хватало, чтобы ты кулаки об лицо ее молодое чесал! Чай, личико- то у нее не заезжий двор, чтобы всякая Х....та туда заезживала!
Долго ведь не пил потом Василий. Считай, пока Аня с пузом ходила, все держался. Да и как тут не держаться, когда теща через день да каждый день с проверкой приходила?
Иной раз аж зубами Вася скрежетал от злости. Так хотелось ему эту бабу противную с крыльца спустить, что насилу сдерживался. Как бы взял за плечи, тряханул, как следует, развернул, да пинка бы дал для ускорения.
Только нельзя. Не простит теща такой обиды, сразу Аньку домой утянет, и слушать его не станет.
Оправдался он тогда перед Аней, мол, мужики всему виной, не я. Не хотел я пить, так заставили. Грех копытца не обмыть. А там – покуда с одним обмыл, покуда со вторым, вот и ослаб. Давно ведь ни капли во рту не было, сморило меня.
Поверила Аня мужу, простила его, окаянного. Может, потому что любила шибко, а может потому, что к матери возвращаться не хотела.
Да и вокруг поглядеть- у всех всячина бывает. У всех мужики пьют, и ничего. Проспались да дальше живут. Лишь бы получку домой таскал, да руками почем зря не махал.
Васька потом нет-нет, да выпивал с мужиками, только руки больше не распускал. Придет домой пьяненький, где поест, а где и так, голодом, спать ляжет. И Аня молчала, не выступала. Да и чего было выступать, когда все хорошо было? Оно ведь и от бабоньки многое зависит. То ли хорошо будет, когда мужик уставший да пьяненький домой вернулся, а бабонька ему под шкуру лезет? Тут ведь у любого да каждого нервы не сдюжат.
Следом за Ленкой Ванька родился. Тяжело было Анне с двумя детьми. Хорошо хоть то мать, то свекровь на подмогу приходили. а то бы совсем из сил она выбилась. Шутка ли- дети погодки! Ленка уж по избенке шарашилась на своих маленьких ножках, все лезла везде, а Ванька так горланил, что аж уши закладывало. Васька иной раз тоже на крик срывался, орал дурниной на Аньку, мол, успокой его, болезного, покуда я его сам не угомонил! И чего он орет у тебя постоянно? То ли больной какой, то ли припадочный.
Другой бы мужик взял мальца на руки, к себе прижал, да покачал, но то другой. Васька считал, что не мужское это дело – с детьми тетёшкаться. Бабья забота и есть, что рожать их, что на ноги ставить. Да еще попробуй обед да ужин не сготовь! Столько приходилось выслушать Ане от Василия! Дескать, что ты за баба такая, что нигде толку от тебя нету? Ни дитя угомонить не можешь, ни в огороде прибрать, ни в избе. У других мужиков бабы все успевают, а ты- ну чисто безрукая. Что и говорить – после рождения сына оперился Василий. Хоть руки по прежнему не распускал, так морально на Анну давил. Понимал, что уж теперь, с двумя-то ребятишками, никуда она от него не денется. Кому она нужна с таким хвостом? Ладно бы с одним, а уж с двумя сидеть ей, да помалкивать в тряпочку.
Аня и помалкивала. Один только раз и огрызнулась с Васькой, когда он других баб ей в пример поставил.
– У других баб мужики помогают, Вася. Где с детьми поиграют, где в сарае помогут. Да и в огородах на картохе не брузгуют травку подергать.
Лютовал тогда Василий страшно. Глаза бешеные, кулачищи свои сжал, навис над Анной, того и гляди, что пришибет в ту же секунду.
– Еще этого мне не хватало, чтобы я, при живой бабе в няньках ходил, да в батраках! Я день в тракторе этом так напрыгиваюсь, что без рук, без ног домой прихожу. Еще не хватало мне бабскую работу на себя брать!
Скотины и правда был полон двор. И коровы были, и свиньи, и птица разная. Хорошо хоть овечки летом на выпасах были, так хоть все попроще, а то и вовсе бы не справлялась Аннушка.
Ничего, и Леночка подросла, и Ваня окреп, спокойнее стал. Не так и плохо погодок иметь. Поначалу только тяжко, а как подрастут ребятишки, так намного легче становится. Еще и от матерей вон какая помощь.
Не только по дому да на работе хлопотала Аня. Бывало, что и по гостям вместе с Васей ходили. Иной раз мать, иной свекровь за ребятишками глядит, да их из дому гонит, мол, идитЯ, идитЯ, ребятки, я уж ту сама как-то управлюсь.
Хорошо жили Василий с Аней. Не хуже людей, честное слово!
Третьего ребенка Аня не хотела рожать. Куда ей третьего, когда и с этими двумя она запурхалась! Как белка в колесе, ей-Богу. С утра пораньше соскочит, дома управится, на ферму бежит. Там коровушек отдоит, да домой торопится, потому что Леночка с Ваней спят, мало ли что? Лене хоть и четвертый год, а все равно дитя еще, глупышка. А Ванька-сорвиголова, так и норовит куда- то залезть, да напакостить.
Говорят, чего больше всего боишься, то и случается. Только не сразу поняла Аня, что ребенка ждет. То ли и правда никаких симптомов не было, то ли от усталости не заметила она, что жизнь новая в ней завелась.
Василий как-то ровно воспринял новость. Рожай, что уж теперь. Эти двое растут, и третьего выкормим.
Да и Аня другого выхода не видела. Совсем тесно в домишке с тремя ребятишками стало, зато Ане намного легче было. Лена уж большенькая, да и Ваня, хоть на год сестры младше, а смышленый. За Мишуткой приглядят, пока Аня управляется. Не сказать, что плохо они жили. Не хуже других.
Даже то, что все чаще и чаще стал Василий выпивать, Аню не расстраивало. У всех мужики пьют, так что же теперь? Не дерется, не дебоширит, и ладно. А то, что поругается иной раз, так то даже полезно, чтобы знала она, Аня, кто в доме хозяин.
Зима в тот год холодная была, суровая. То мороз, то метель. Пара денечков продыху, и все сначала. Снега было столько, что у иных домов только крыши едва-едва торчали. Печи в морозы топили так, что кирпичи не успевали остывать. Холодно в избенках было, вот и кочегарили люди, чтобы хоть немного согреться.
У матери Васькиной избенка совсем худая была. Давно бы надо было подлатать ее, да все откладывали. Васька в ту пору уже дом от колхоза ждал, к весне должны были закончить. Вот и сказал он матери, мол, ты потерпи, а там вместе с нами в новый дом и перейдешь. И тебе не так тоскливо будет, и Аньке все помощь. Где за ребятишками приглядишь, где обед сготовишь.
Все лето упрашивала мать хоть кирпича ей привезти, мол, хоть печку подлатать, переделать, чтобы зиму пережить, да Василий отмахнулся. Чего копошиться лишний раз? До весны и так продюжит печка.
Не сдюжила печка. Не выдержала. Ваську едва растормошили тогда, мол, мать твоя горит. Он хоть и не так много выпил в тот день, но уснул мертвым сном. Уж под утро загорелся материн домишко. Пока увидели люди яркое зарево пожара, пока собрались, уже и тушить было нечего.
Как с цепи тогда сорвался Василий.
Пил так, как никогда раньше не пил. Его уж и стыдили, и совестили, а только бесполезно все. Уперся Вася в одну душу, мол, горе у меня, мать по моей вине сгорела, и все тут. Злость свою взялся он на Ане срывать.
Поначалу себя винил, потом и ее виноватить взялся. Дескать, мать тебе заместо служанки была, а ты и не подумала ее к нам жить позвать. Если бы у нас мать жила, так была бы живая. А так – ты виновата, и все тут.
Аня плакала, пыталась объяснить мужу, что нет ее вины в случившемся. И спокойно объясняла, и кричала о том, что они и так впятером в маленьком домишке живут! Там и места всего- кухня да комната. Кошка ляжет, ей хвост некуда вытянуть. Куда еще и мать забирать? Мол, пил бы ты поменьше, так давно бы в новый дом переехали. Почему и Савичевым уже дом дали, и Обидиным, да не где-то на отшибе, а в центре. А тебя, мало того, в конец списка сдвинули, так и дом на окраине выделили. А ведь что один, что второй, с тобой вместе работают. Только они в глотку свою пойло не заливают, в отличие от тебя. А мог бы и кирпича матери привезти, да печку сам бы сложил, проверил бы все ладом. И не случился бы пожар, живая бы мать твоя была.
Аж глаза кровью налились у Василия. В голове все поплыло, зашумело. Так плохо ему стало, что аж затошнило, чуть не вырвало его. Вот же дура- баба! Нет бы смолчать, не лезть под шкуру, так нет же, давит на больную мозоль! Словно не видит, что ему и так тяжело.
Не сдержался Вася, да поколотил Аню от души. Всю злость свою скопившуюся на нее выплеснул. Словно бес в него вселился, да шептал ему, мол, так ей, Вася, так. Будет знать, как мужа уважать.
Продолжение следует.
Спасибо за внимание. С вами как всегда, Язва Алтайская.
Поблагодарить автора за рассказ можно тут