Архимандрит усмехнулся с оттенком мрака.
— Говоришь, дело есть… — Он обвел взглядом собравшихся. — Что ж, пусть тогда так и будет.
Обратился к толпе:
— Кто из местных здесь? Подойдите поближе и скажите, кем был для вас этот монах — искушением или поддержкой.
К удивлению многих первым заговорил не кто-нибудь из набожных женщин, а Егор.
Он выглядел изможденным, с глубоко впалыми глазами, шагнул вперед, сжал шапку в руках и внезапно упал на колени прямо в грязь.
— Владыка, — с хрипом начал он, — я… я первым к нему шел. Это письмо батюшки Ионы — он указал на настоятеля — стало причиной моей беды. Моя дочь Анисья умерла. Я… — голос его прервался, — я шел к нему с топором. Чуть не сжег здесь все. А он… он не проклял меня, не прогнал. Меня от огня оттащил. Спасал иконы, а не себя. Я грешник, владыка. Звал его колдуном. Но он… — Егор расплакался, не скрывая слез. — Он потом работу дал, велел вместе с ним келью восстанавливать. Сказал: «Руки твое сердце помнят». Если его увезут — я… не знаю, как это перенесу.
Он уткнулся лицом в землю.
К нему быстро подошла Авдотья — худая, но прямая, словно жердь.
— Я, владыка, старая женщина, многое повидала, — четко произнесла она. — Видела пьяниц, лжецов, разных священников. Этот — она кивнула в сторону Силуана — с тех пор, как появился, у никого не брал лишнего куска. По себе вижу — ест как птица. А молится — как целых пять священников сразу. Кому помог — те живы и стоят перед вами. Кому не помог — даже доктор не спас бы. У него рука горячая, а душа светлая.
— Вот! — прокричал кто-то из толпы. — Моей бабушке поясницу поставил, теперь сама по дому бегает!
— Моего сына от лихорадки спас! — выкрикнула другая. — Доктор три дня не мог помочь, а он одной ночью вымолил!
— Моему коню ногу выпрямил! — добавил мужчина, вызвав сначала смех, но быстро замолчав.
Толпа заговорила, одни вспоминали, за что благодарны, другие говорили: «У соседа правда умерли, но, видать, и сам Господь звал».
Голоса смешивались, но общий настрой был ясен: этого человека считали своим, незаменимым и нужным.
Батюшка Иона нервно теребил рясу.
— Лю-ю-юди, — протянул, стараясь перекричать шум, — вы что, святость ему приписываете? Перед начальством! У нас один Отец на небе! Зачем жаловались, что вы по лесам ходите вместо церкви…
— Кто мешает ходить и к церкви, и к нему? — неожиданно вскрикнула мать Аксиньи.
Она вышла вперед, платок соскользнул на затылок.
— Когда мы к вам приходим — вы кричите, свечи не так поставили, «Отче наш» вовремя не перекрестились. А он… — повернулась к Силуану — не стыдит нас. Учит словом и делом. Разве это плохо?
Вдруг, словно кто-то подтолкнул Аксинью сзади, она сделала шаг вперед, затем еще один.
Подошла почти к архимандриту.
— Владыка, — начала она с дрожащим, но не прерывающимся голосом, — вы меня не знаете. Я — Аксинья, дочь Павла. Отец мой… — проглотила комок — едва не потерял ногу, провалился в яму на сенокосе. Нога начала гнить. Мы побежали к отцу Силуану. В грозу. Он пришёл, резал, очищал, молился… Я видела. Если бы не он — отца не стало бы. А мой брат Федя… — кивнула на него, он стоял за матерью, смущаясь, — остался бы сиротой.
Архимандрит внимательно смотрел на неё, не с гневом и не с лаской, а как врач на больного.
— Это все, что ты хотела сказать? — тихо спросил он.
Она хотела рассказать еще о том, как зимой бежала к нему, как стояла у кельи, как сердце отзывалось на каждый его шаг.
Но эти слова оставались для другого мира, не для чужих ушей.
Она лишь крепче сжала крестик в руке.
— Я хотела сказать… — произнесла она, — что если вы его заберёте, нам не станет легче. Меньше болеть и грешить не будем. Только… — вдруг нашла нужные слова, — будет меньше тех, кто любит нас по-настоящему. Не за свечи и пожертвования, а просто так, как есть.
Она покраснела, осознавая, что последние слова можно понять иначе, но отступать было нельзя.
В толпе воцарилась тишина.
Архимандрит молчал некоторое время, затем обратился к Силуану:
— Что скажешь на всё это? — спросил он.
Силуан, который все это время стоял в стороне, наконец заговорил спокойно:
— Скажу так, владыка. Если прикажете — пойду куда скажете: в монастырь, город, ссылку — подчинюсь. Но подумайте: что мне? Сумка и посох — и в путь. Больше ничего нет. А им кто останется? Батюшка Иона? — коротко взглянул на настоятеля. — Ему тоже тяжело: один на три деревни. И сердце у него к людям не привыкло, больше к букве. Я не святой, владыка. Грешный, как и они. Но если через меня Бог что-то делает… не мне решать, когда Ему прекратить.
Эти простые слова легли на души, словно тяжелый камень. В них не было вызова или дерзости, только ясность.
Архимандрит отвернулся, неспешно прошёлся по поляне, стараясь не задеть обгоревшие бревна кельи.
Где-то в ветвях хлопнули крылья вороны, она каркнула и улетела.
— Закон — не игрушка, — наконец сказал он, глядя в сторону. — Нельзя, чтобы каждый монах жил, как хочет, был сам себе приходом и настоятелем. Уставы и архиереи для порядка. Понимаешь, отец Силуан?
— Понимаю, — спокойно ответил тот.
— И всё же… — вздохнул Филарет. — Не всегда то, что по букве закона, правильно по любви. Христос, как помним, ставил любовь выше буквы.
Он снова посмотрел на толпу: на Авдотью, выпрямившуюся, как свечу, на Егора, стоящего на коленях, на мать Аксиньи с заплаканным лицом, на саму Аксинью, сжимающую крестик, словно последнюю надежду.
Взгляд его смягчился.
— Итак, — решительно произнёс, оборачиваясь к писцу. — Пишем.
Тот быстро открыл тетрадь и макнул перо.
— «Решением благочинного… — диктовал Филарет размеренно — …иеромонах Силуан признаётся законно живущим при лесной часовне по благословению покойного епископа Иоанникия. Оставить его при часовне до распоряжения правящего архиерея. Обязать присутствовать на приходских богослужениях по возможности, лечить без взяток и не вмешиваться в дела, превышающие силу трав и молитвы. Настоятелю, священнику Ионе, воздерживаться от поспешных суждений и ревновать о пастве не из зависти, а из любви».
Перо скрипело по бумаге.
Батюшка Иона вспыхнул.
— Владыка… — попытался возразить.
— Хватит, отец Иона, — прервал его архимандрит ровным голосом, но твердо, — ты своё сказал — сообщил. Теперь моя очередь решать. Не тебе его судить, как и ему — тебя. Вы оба — слуги одного Хозяина.
Он обратился к людям.
— А вы, — его взгляд обвел толпу, — не делайте из него святого. Не поклоняйтесь, как иконе. Он такой же человек, как и вы. Помогает — благодарите Бога. Ошибется — не кидайте в него камнями. Каждый ответит за себя.
Эти слова, строгие, но справедливые, легли на души, как теплый дождь. Толпа вздохнула, кто-то перекрестился.
— Значит… — не выдержал Федя, выбежав вперед, — наш батюшка Силуан останется?
Архимандрит посмотрел на него, губы дрогнули.
— Останется, — коротко ответил. — Пока не позовут в другое место.
В этот момент у Аксиньи словно разжали горло.
Она осознала, что все это время почти не дышала.
— Слава Тебе, Господи… — выдохнула Авдотья, крестясь, будто с плеч сняли огромный груз.
Егор упал лицом в землю и завыл — но уже от облегчения, а не боли.
Батюшка Иона стоял, глядя в землю.
Его ревность, письмо и ожидание победы в одно мгновение превратились в пустоту.
Но что-то в нем сдвинулось: возможно, впервые он увидел, что люди смотрят не на него, а на другого — не с привычным страхом и почтением, а с искренней любовью.
В этом, помимо боли, было и странное, горькое, но необходимое лекарство.
Когда толпа начала разходиться, а архимандрит с писцом, старостой и угрюмым батюшкой Ионой направились обратно в деревню, у часовни осталось пусто.
Там остался только Силуан, медленно собирающий обгоревшие щепки, и Егор, молча подающий ему бревна.
Аксинья стояла немного в стороне, всё ещё не веря, что это не сон.
Ветер колыхал платок, в руках пахло терпко деревом — крестик согрелся от ладони.
— Ну что стоишь, как чужая? — тихо сказала подошедшая мать. — Иди… поблагодари.
— За всё-то… и не передать, — прошептала Аксинья.
Но ноги сами понесли её вперед.
Силуан поднял глаза, когда она приблизилась.
В его взгляде не было ни радости, ни триумфа — лишь глубокая усталость и светлая печаль.
— Пришла? — просто спросил он.
— Хотела… — она сглотнула — поблагодарить.
— Не меня, — привычно ответил он. — Бога.
— И вас тоже, — упрямо добавила она. — За то, что… вы сумели остаться.
Он тихо улыбнулся.
— Это не я и не вы меня оставили, — сказал он. — Это Он оставил. Где послушание — там и дом.
Она кивнула, опустив глаза.
Молчание между ними было не тяжёлым, а наполненным.
— Ты сегодня… — он посмотрел на неё внимательно — хорошо говорила. Смело перед начальством.
Она покраснела, вспомнив свои слова о любви.
— Я… — пробормотала — просто сказала, что на сердце.
— Вот это и страшно, — мягко заметил он. — Сердце порой знает больше, чем мы хотим признать.
Он замолчал, словно выбирая, продолжать ли.
Затем сказал:
— Знаешь, Аксинья… любовь — это не только то, что пишут в книгах и поют в песнях. Не только выйти замуж и детей родить. Любовь — сначала отдавать, потом брать. А иногда и не брать вовсе. Просто радоваться, что другой жив и существует. Даже если он не для тебя.
Сердце её сжалось от боли. Но в его словах не было отторжения — было признание того, что между ними тоже есть любовь. Другая, высокая и трудная.
— А вы… — осмелилась поднять глаза она, — вы рады, что я… есть?
Он посмотрел на неё долгим ясным взглядом.
В нем было всё: как он увидел её впервые — измученную, замерзшую, с отчаянными глазами; как она стояла под дождём у горящей кельи; как сейчас, бледная, но стойкая, выступала перед архимандритом.
— Благодарю Бога, что ты есть, — сказал просто. — И за то, что Он дал тебе такое сердце. Только береги его. Не ради меня — ради Него.
Продолжение https://dzen.ru/a/aYg3RA93MXzBs-nF