Она кивнула, и что-то глубоко внутри неё вдруг изменилось.
Боль не ушла, но вместе с ней появилось необычное тёплое ощущение. Как будто в старой ране наконец прорвалось гнойное содержание — рана всё ещё болит, но уже не гноится.
— А что дальше… — неожиданно спросила она, сама не ожидая своих слов, — как мне теперь жить?
Он слегка улыбнулся.
— Живи, как жила прежде, — ответил он. — Огород, корова, Федя, родители. Может, и Степан твой... — с усмешкой произнёс Силуан, — не такой уж он плохой парень. Любовь к Богу и людям не заменит человеческую радость — она лишь её очищает. Но запомни главное: кого бы ты ни полюбила и замуж ли выйдешь — не ставь человека на место Бога. Бог один. А люди все с изъянами.
Внезапно она ясно различила: его лицо закопчено, с царапиной и морщинками у глаз. И своё — тоже далеко от идеала. И всё это — живое и настоящее.
— А вы… — голос её задрожал, — вы не забудете нас? Меня?
— Молитва не может забывать, — тихо ответил он. — Я всех вас буду помнить. И тебя тоже. Только не цепляйся за меня, как за последнюю опору. Я всего лишь… инструмент в руках Божьих. Сегодня здесь, завтра — не знаю.
Он поднял руку — неуверенно, словно споря с собой, — легко прикоснулся к её голове, как в первый раз на распутье.
— Пусть Бог благословит тебя, Аксинья, — сказал. — На ту жизнь, что Он тебе даст.
В этом благословении скрывалось больше, чем во всех не произнесённых признаниях.
Она сделала шаг назад, бо́ясь поддаться желанию броситься к нему, вцепиться в рясу и просить невозможного.
— Прощайте… — выдохнула она. — Точнее… не прощайте. До свидания.
— До встречи, — мягко поправил он. — Не все встречи на этой земле приносят благо.
Она ушла, не оборачиваясь, но чувствовала его тёплый и заботливый взгляд на затылке.
И знала, что этот взгляд останется с ней, даже когда его рядом не будет.
Прошли годы.
Деревня изменилась: дети выросли, старики поседели, кто-то ушёл, а кто-то появился на свет.
Отец Иона со временем перевёлся в другой приход, говорят, сам попросился, не выдержав сравнения с лесным монастырём.
На его место прислали молодого священника — тихого и немногословного.
Люди привыкли к нему, но всё равно говорили: «У нас в деревне поп, а батюшка — в лесу».
Келью при часовне перестроили заново — всем селом. Новые бревна ещё долго пахли смолой, но тень того пожара всё равно оставалась в углах.
Егор так и остался при часовне: то сторожем, то помощником.
Силуан назначил ему вытрезвление и покаяние сразу, и больше бывший пьяница никуда не ходил.
Могила его дочери Анисьи заросла цветами.
Федя вырос, стал высоким худощавым парнем, позже уехал в город подмастерьем — «чтобы учиться грамоте, не хуже других».
Мать и отец постепенно старели, но жили оба вопреки страхам прошлого.
Степан тоже преобразился. Его руки огрубели от труда, шутки смягчились, глаза стали внимательнее.
Он перестал язвить про «лесного монаха», а сам порой тайком ходил к нему за советом — по хозяйственным делам или для душевного утешения.
Иногда возвращался от часовни задумчивым, но спокойным.
— Что он тебе говорит, ваш Силуан? — однажды спросил Федя.
— По-разному, — уклончиво ответил Степан. — Но однажды сказал: «Не хватайся за то, что не твоё, — своё пройдёт мимо». С тех пор стараюсь слушать.
С Аксиньей они иногда спорили, иногда шутили, но прежняя колкость исчезла. В этих разговорах появилось что-то тёплое, домашнее.
— Ну что, Аксютка, — сказал он однажды вечером, сидя с ней на завалинке, — опять до Покрова в девках сидеть будем?
Она улыбнулась не обиженно, как раньше, а тепло.
— А ты что, только спросить пришёл? — поддразнила она.
Он смутился и почесал затылок.
— Так батюшка-то вон там… — кивнул в сторону леса. — Говорит: «Давно вам пора. Хороший вы друг другу крест».
— Батюшка, значит? — переспросила она, чувствуя в груди не прежнюю боль, а новое тихое волнение. — Ну… если батюшка сказал, тогда…
Через месяц их венчали в той самой деревенской церкви, где когда-то она искала глазами лесного монаха.
Силуана на венчании, конечно, не было — он редко появлялся на людных службах в деревне.
Но после свадьбы, когда молодые пошли с караваем «к батюшке за благословением», они не пошли к попу Ионе — его уже не было, а направились в лес.
Они шли по знакомой тропинке: Степан уверенно, с широкой грудью, Аксинья в новой, но простой юбке, с немного дрожащими руками.
Сердце её билось часто, но иначе, чем в ту первую зиму.
Силуан встретил их у входа в часовню.
В его глазах появилось больше седины, морщины углубились, но взгляд остался ясным, усталым и светлым.
— Христос посреди нас, — сказал он, перекрестив их широким крестом.
— Есть и будет, — ответили они вместе, как учили.
Они стояли рядом, немного неловко, как все молодожёны.
Степан переступал с ноги на ногу, Аксинья смотрела в землю.
Вдруг она почувствовала под рубахой на шее лёгкий деревянный крестик — тот самый, что он подарил ей в ту ночь. За все эти годы она ни разу его не снимала.
— Ну что, — сказал Силуан, глядя то на одного, то на другую, — решили?
— Решили, — подтвердил Степан, сжав её руку. — Раз уж вы благословили… — он замялся, заметив оговорку.
Монах улыбнулся:
— Не я вас благословил — Господь. Я только сказал слово. А вы сами выбрали. Но раз пришли — скажу ещё кое-что.
Он посмотрел прямо в её глаза, и она встретила его взгляд без страха.
— Ваша любовь… — медленно произнёс он, — станет вашим крестом, радостью и трудом. Не думайте, что всё будет, как в песнях. Будут и слёзы, и усталость, и обиды. Но если хоть немного запомните, что любить — значит не только брать, но и жертвовать… — он наклонился вперёд, — тогда, возможно, вы не упустите счастье, дарованное Богом.
Он вновь перекрестил их маленьким крестиком, словно ставя печать.
— Благословляю, — тихо сказал. — Живите не для меня и не для людей, а для Него и друг для друга.
Они отошли, спускаясь с пригорка, и Аксинья оглянулась.
Силуан стоял у часовни, опираясь на посох, и смотрел им вслед.
Но в его взгляде не было прежней острой боли — там была тихая, отеческая радость за них.
Она вдруг ясно поняла: её любовь к нему не исчезла.
Она просто изменилась. Уже не была жгучим желанием «быть с ним», а стала благодарностью, памятью, светлой ниточкой, связывающей её сердце с Богом через него.
И это было счастьем — не книжным, а настоящим.
Через год у них родился сын.
Мальчик появился на свет здоровым, громким и живым.
Когда его вели крестить, мать спросила:
— Как назовём?
Степан почесал затылок.
— Я думал… может, в честь деда? Павлом?
Аксинья покрутила уголок пелёнки.
— А я думала… — тихо сказала, — Феодором. В честь брата, который когда-то тоже был на грани.
Они спорили, улыбаясь, пока по дороге к церкви ребёнок вдруг замолчал, перестал плакать, словно прислушиваясь. Затем, по‑детски, беззубо протянул: «Си…»
— Слышал? — удивился Степан.
Аксинья улыбнулась сквозь слёзы.
— Слышала, — прошептала. — Значит, сам выбрал.
Так в их семье появился маленький Силуаша: не в буквальном смысле в честь монаха, а в память о том, через кого Бог однажды так сильно коснулся их жизней.
Когда впервые привели упитанного малыша с кудрявым чубом к лесной часовне, старый монах-отшельник всё понял без слов.
Он взял ребёнка на руки, легко подбросил — и тот рассмеялся от радости.
— Тяжёлый, — пробормотал Силуан, но глаза его светились. — Хороший. Значит, земля его держит.
— Благословите, батюшка, — сказала Аксинья, глядя на их обоих — старого и маленького, таких разных, но похожих невидимой внутренней связью. — Чтобы жил.
— Он уже благословен, — ответил монах. — Раз родился.
В этот момент она ощутила, что всё в её душе становится на свои места.
Прошлое перестало жечь — оно стало частью большой, сложной, но гармоничной картины.
В этой картине были лес, часовня, монах с усталым взглядом, девочка, убегавшая в метель, пожары, слёзы, ревность, письма из города…
И было то тёплое, живое чувство, словно дыхание младенца у груди.
Её любовь к нему не угасла — она выросла. Превратилась из узкого, жгучего луча в широкий тихий свет, освещающий их с Степаном дом, дорогу к часовне и всю ту сложную жизнь, что им была дана.
А над всем этим, словно невидимый купол, висела Божья воля. Та самая, о которой она когда-то, в самую страшную ночь, просила: «Если это грех — забери. А если Твоя воля — научи меня, как с этим жить».
И теперь, глядя, как маленький Силуаша тянется к бороде монаха, она знала: он научил.
И это знание стало её главным — настоящим счастьем.
Конец.