Боли в сердце у Веры Александровны начались не сегодня и даже не вчера. В этом не было ничего нового или неожиданного — здоровье у неё давно перестало быть железным, да и возраст давал о себе знать. Когда человек уверенно перешагивает шестидесятилетний рубеж, к подобным недомоганиям относишься уже без паники, как к чему‑то почти обыденному.
Однако сегодня боль ощущалась по‑другому — сильнее и непривычно остро. Она нарастала, становясь всё более навязчивой и тяжёлой, что было крайне некстати. Именно сегодня её дочь Лидия собиралась в отпуск с очередным ухажёром.
Лиде уже приближалось к тридцати, и выглядела она ровно на свои годы, которые, впрочем, были для неё вполне удачными. Она была женственной, но гораздо важнее оказалось другое. Дочь принадлежала к активно культивируемой в наше время породе людей, которые молятся на молодость, активность, независимость и жизнь исключительно для себя. Соответственно, она и действовала, понимая эту независимость и активность весьма своеобразно. Её активность выражалась в постоянном поиске новых удовольствий, а независимость — в умении переложить любую неприятную или обременительную работу на чужие плечи. Бежать с работы домой, хлопотать по хозяйству, тревожиться о чувствах или нуждах окружающих — всё это было не про Лиду. Она желала себя баловать, получать яркие впечатления и ни в чём себе не отказывать. Кроме того, она мечтала о нетоксичных отношениях.
«Нетоксичные отношения» — это странное словосочетание давно подменило в её сознании понятия любви и семьи. Хотя если бы её спросили, что это такое, Лида вряд ли смогла бы внятно объяснить. Но главная проблема заключалась даже не в этом, а в том, что завести подобные отношения у неё никак не получалось. Она связывалась то с одним мужчиной, то с другим, но довольно скоро все они получали уничижительный ярлык «токсиков», а то и с грохотом пополняли бесконечный отряд «порнокопытных». После этого Лида с новыми силами устремлялась на поиски.
Сейчас, кажется, она нашла очередного подходящего кандидата, но ещё не успела как следует его к себе привязать. Звали его Стас, и Вера Александровна так и не поняла, прозвище это или сокращение от Станислава. Стас был байкером или кем‑то в этом роде. Он владел огромным, устрашающего вида и невероятно громким мотоциклом. Большую часть времени он колесил на этой машине по ночным городским улицам, но иногда отправлялся и в более дальние поездки. Как раз сейчас он задумал очередной вояж, а у Лиды как нельзя кстати подошёл отпуск, и они решили ехать вместе. Дочь пребывала на седьмом небе от счастья и с непоколебимой уверенностью твердила, что Стас наконец‑то и есть тот самый идеальный вариант. Поэтому любые жалобы матери на самочувствие в такой момент она могла воспринять исключительно как покушение на свою личную жизнь и долгожданное счастье. И Вера Александровна отдавала себе в этом полный отчёт.
Как и большинство людей её возраста, она иногда любила ворчать про «нынешные времена и испорченные нравы». Однако она была куда умнее обычной сплетницы и честнее по отношению к себе, а потому признавала: в случае с Лидой времена были ни при чём. Ну, разве что самую малость. Они лишь послужили питательной средой, на которой дочерние эгоизм, инфантильность, легкомыслие и самолюбование разрослись особенно буйно. А вот за то, что эти сорняки когда‑то были посажены в душе девочки, ответственна она сама, Вера Александровна. Нравится это признавать или нет, но даже любовь порой может принести вред, особенно если она бездумна и не знает границ.
Мужа у Веры Александровны никогда не было. Видимо, следовало считать это её личной неудачей, своеобразной кармой, потому что ещё в юности Верочке не повезло влюбиться в женатого мужчину. Да так сильно, что все остальные, куда более достойные поклонники, для неё просто перестали существовать. Избранник оказался не просто несвободен — он был, если называть вещи своими именами, откровенно дрянной личностью. Он прекрасно знал, с какой стороны у бутерброда лежит масло и где что плохо лежит — в смысле, где можно извлечь выгоду. Что же касается личной жизни, то здесь он был тем, кого в их кругу с горькой иронией величали «Чингисханом» — завоевателем женских сердец и покорителем пространств от дивана до холодильника. Его жена в семье работала за двоих, успевая всё, а супруг в это время приятно проводил время с девушками, которых не обременяли излишний ум или совесть.
Судьба в какой‑то мере пощадила Веру. Благодаря самой масштабности её чувств к этому негодяю по имени Егор, она не превратилась в одну из тех многочисленных пассий, с которыми он коротал время от скуки. Однако окончательно спастись от него ей всё же не удалось. В один далеко не прекрасный день уже немолодой Егор оказался у разбитого корыта. Его дети подросли, и жена наконец решила, что с несносным характером и постоянными изменами супруга мириться больше не намерена. Последовал громкий развод, в результате которого Егорка остался если и не с пустыми карманами, то очень близко к тому. Квартира принадлежала его тёще. Та была не только жива, но и сохраняла здравый рассудок, поэтому бывшего зятя с собственных квадратных метров выставила без раздумий, благодаря судьбе, которая наконец‑то открыла глаза её несчастной дочери. Егор оказался в весьма незавидном положении.
Ему пришлось перебраться в комнату в бывшем общежитии, которое нынче перестроили в нечто вроде комплекса коммунальных квартир. Алименты с него взыскивали исправно, дети хоть и подросли, но до совершеннолетия ещё не доросли. Весёлым подружкам, которые раньше окружали его, теперь этот помятый жизнью и бедный мужчина был не слишком интересен. Они без труда находили и кошельки потолще, и лица позавлекательней. Желающих развлечься за чужой счёт среди мужского пола всегда хватало. И вот в этой‑то ситуации Верочка по своей глупости увидела наконец долгожданный шанс. Она сама к тому времени тоже не была юной — перевалило за тридцать. И вот свершилось: её Егорка свободен, и осталось только привлечь его внимание. Что ж, она его привлекла. Егорке как раз требовался тот, кому можно было поплакаться в жилетку, да и женским вниманием он теперь не избалован. Раньше‑то он на Веру, женщину весьма заурядной внешности, и не смотрел, а теперь и она сгодилась.
Ох, как же Вера радовалась тогда! Носилась со своим Егоркой, как с писаной торбой, и всё ждала. Вот‑вот он сделает ей предложение. Правда, её родители оказались не глупее бывшей тёщи Егора и сразу заявили: «Этот фрукт попадёт в нашу квартиру только через наши трупы. Если ты, Вера, не способна разглядеть сущность своего возлюбленного, то мы хоть и в очках, но не слепые». Этот факт был хорошо известен и Егорке. Наверное, именно поэтому он и не спешил звать Веру замуж. Она‑то была бы счастлива жить с ним даже в его коммуналке, но Егору требовалось совсем другое. Он никогда не забывал о собственной выгоде и видел её отнюдь не в том, чтобы до конца дней жить с Веркой душа в душу. Егор был абсолютно уверен, что его трудности носят временный характер. Скоро дела наладятся, и тогда у него будет столько женщин, сколько душе угодно, причём куда более высокого класса, чем Вера. Она годилась лишь на чёрный день или как потенциальный источник жилплощади — третьего не дано.
А потом природа взяла своё. Вера обнаружила, что беременна. Эта новость привела её в полный восторг. Она тут же помчалась по врачам, проверяться, чтобы всё было в порядке. И лишь убедившись, что всё хорошо, поделилась радостной новостью с Егором, когда о прерывании беременности уже не могло быть и речи. Его реакция оказалась полной противоположностью. Наоборот, он возмущённо заявил Вере, что двух уже имеющихся детей, которые вытягивают из него алименты, для него более чем достаточно. Больше он не позволит вешать себе на шею новых нахлебников, а Вера с животом и без собственной квартиры ценности почти не представляет. Он, Егор, и десяток таких без труда найдёт.
Надо признать, что благодаря стараниям Верочки к тому времени Егорка заметно поправился, выглядел солиднее и снова начал привлекать внимание женщин. Не так успешно, конечно, как в молодые годы, но всё‑таки. Так что найти себе альтернативу Вере ему и вправду было нетрудным. В своих ожиданиях он, получается, оказался прав — жизнь он знал куда лучше наивной Веры. «Прошла любовь, завяли помидоры», — с горечью подумала она сейчас. Егор растворился в туманных далях, а Вера осталась одна с перспективой стать матерью‑одиночкой.
Но вот что творят с женщинами инстинкты! Слёзы и отчаяние сменились странным, леденящим спокойствием. А потом, уже через неделю, в глубине души стала пробиваться горькая радость. Вера убеждала себя, что на настоящее счастье с Егором у неё шансов почти не оставалось. Зато теперь у неё будет ребёночек от любимого человека. Нетрудно догадаться, что этим ребёнком и стала Лида. И, похоже, гены всё‑таки способны кое‑что определять в человеческом характере, хоть педагоги с генетиками и спорят об обратном. Родители Веры появлению внучки искренне радовались. Они уже почти отчаялись когда‑нибудь стать дедушкой и бабушкой, да и за дочку опасались — как‑то она одна на старости лет будет? Теперь же рядом окажется родной человечек. Сама же Вера в Лидулю души не чаяла с самого первого дня.
Когда девочка появилась на свет, Веру ещё нельзя было назвать старородящей. Молодой матерью, впрочем, тоже — ей стукнуло тридцать четыре. Но в своём осознании, что малышка будет у неё одна‑единственная, Вера превратилась в наихудший вариант поздней мамочки. Да, её поведение было объяснимо и даже естественно, только от этих объяснений легче не становилось. Получилась идеальная реализация концепции детоцентризма в рамках одной отдельно взятой семьи. Лидуля стала центром вселенной, её маленькой госпожой и повелительницей. Если она не хотела есть кашу или суп, бабушка немедленно принималась варить то, что привередливой внучке нравилось. Если девочка требовала новую игрушку, её покупали, не глядя на то, что у дедушки ботинки разваливались, а мамино пальто отслужило уже второй десяток лет. Она ленилась учить уроки — её не заставляли. Она жаловалась на других детей или, допустим, учительницу — мама с дедушкой бросались в бой, грудью защищая свою кровиночку.
Что же выросло в итоге? В общем‑то, далеко не худшее, что могло вырасти в таких тепличных условиях. Сейчас Вера Александровна отдавала себе чёткий отчёт: Лидуля — не злая и не подлая по своей натуре. Она просто была абсолютно, до мозга костей уверена в собственной исключительной ценности и в наличии у себя целого набора особенных прав. Об обязанностях, разумеется, речи не шло — не царское это дело. Её, Лидулю, окружающие просто обязаны были обожать, о ней заботиться, её оберегать, обеспечивать ей комфорт и душевное равновесие и принимать такой, какая она есть, просто потому, что она — это она. И сейчас она как раз воплощала эту жизненную установку в очередной раз.
Какие‑то боли в сердце у мамы? Чепуха! Выпей таблетку — и всё пройдёт. Куда важнее решить, что же взять с собой в поездку. Ведь сейчас решается вопрос её, Лидулиной, личной жизни, её счастья. Такие серьёзные проблемы не решить, если ты одета как попало или забыла дома что‑то необходимое. За окном лето. Интересно, они со Стасом будут купаться? Может, стоит взять купальник? Один или сразу два? А если они соберутся в рестораны или клубы? Тогда нужно клубное платье и босоножки на высокой шпильке, но ведь на мотоцикле не поедешь в таком виде — значит, ещё и рваные джинсы с грубыми ботинками в стиле милитари. А что с косметикой? Не пострадает ли она от ветра и пыли в дороге? Трёх оттенков помады хватит или лучше взять всю палитру? Лида рассуждала обо всём этом вслух, носясь по квартире и поминутно призывая мать на помощь в поисках той или иной вещи. Для неё это было обычным делом. Поскольку уборкой она никогда не занималась, то и представления не имела, где что лежит. (Разве что свои косметичку и любимые блузки она всегда держала в идеальном порядке.) Вера Александровна старалась помогать из последних сил, но в груди давило всё сильнее, дышать становилось трудно, не то что двигаться.
— Лидуля, — с трудом выдохнула она наконец, облокачиваясь о косяк двери. — Мне что‑то совсем нехорошо, доченька. Может, позвонишь своему Стасу, перенесёте отъезд хоть на день? У вас же мотоцикл, а мне, кажется, в больницу надо бы.
Лида с громким хрустом застегнула молнию на огромной дорожной сумке и возмущённо выпрямилась во весь рост.
— Мама, ну что ты говоришь такое! Ты же не молодая, у тебя может сердце пошаливать. Ну и что? В твоём возрасте у людей постоянно что‑то болит. Разве из‑за этого жизнь должна остановиться? Прими таблетку, приляг, и всё отпустит. Неужели из‑за такой ерунды я должна менять все свои планы? У Стаса уже всё расписано по дням. Он с друзьями в нескольких городах встречаться собирается. Если я сейчас заикнусь, что не могу выехать, он просто махнёт без меня. Ты что, хочешь, чтобы у меня очередные отношения накрылись медным тазом?
Вера Александровна, конечно, этого не хотела. Ей требовалось совсем другое, но объяснить дочери свои ощущения она уже не могла — в груди будто тяжёлый камень лежал. Лида же восприняла её молчание как знак согласия. Она накинула лёгкую куртку, взвалила на плечо огромную сумку, бросила в сторону матери небрежное «Бывай!» и выпорхнула за дверь, которая захлопнулась с сухим щелчком.
Вера Александровна опустилась на диван, пытаясь отдышаться, но облегчения это не приносило. В груди не просто ныло — там жгло огнём. Не прошло и получаса, как она с ужасом осознала: надо вызывать скорую, иначе будет совсем плохо. Мобильный телефон лежал неизвестно где. Вера Александровна вообще не жаловала эту технику, хотя и пользовалась ею. Ползать по квартире и наугад разыскивать злосчастный аппарат не было ни сил, ни желания. Собрав волю в кулак, она, придерживаясь за стену, поползла в прихожую, где на старой тумбочке стоял обычный стационарный телефон. Ох, не зря она сохраняла его все эти годы! До прихожей она добралась, но снять трубку так и не успела. В грудь ударила такая острая, рвущая боль, будто её проткнули раскалённым ломом. Перед глазами потемнело. Не сдержавшись, Вера Александровна громко вскрикнула, инстинктивно потянулась к телефонной трубке, не попала и тяжело осела на тумбочку. Аппарат с грохотом слетел на пол, тумбочка опасно накренилась, а сама Вера Александровна грузно сползла на холодный линолеум.
— Вера Александровна, у вас всё в порядке? — донеслось из‑за двери.
Вера узнала этот голос. Это был сосед Мишенька, молодой человек, почти ровесник её Лиды. Несколько лет назад он досматривал своего деда, Михаила Сергеевича, который жил в соседней двухкомнатной квартире. Три года назад старик умер, завещав жильё внуку. Теперь Михаил жил один и пользовался неизменной симпатией пожилых жительниц всего дома. Парень оказался, на удивление, мастеровитым, при этом нежадным и без всяких заносчивых претензий. Починить кран, поменять розетку, донести до двери тяжёлую сумку, вынести зимой на улицу ковёр, чтобы выбить его снегом, а потом занести обратно — Михаил редко отказывал в такой помощи и никогда даже не намекал на оплату. Вера Александровна знала: он и скорую ей вызовет без лишних слов.
Но загвоздка была в том, что у неё не осталось сил даже ответить ему, не говоря уже о том, чтобы подняться и открыть дверь. Она попыталась приподняться, опираясь на тумбочку, но снова рухнула на пол, сдавленно вскрикнув от боли.
— Вера Александровна, что там у вас случилось? — снова послышалось из‑за двери, теперь уже с явным беспокойством. — Отзовитесь хоть словечком, а не то я войду сам. И потом не ругайте, что без спроса.
Она была бы рада отозваться, да не могла вымолвить ни звука. Интересно, как же он собирается войти?
Оказалось, очень просто. Раздался короткий, мощный удар, затем треск древесины. Скоба замка отлетела, и дверь распахнулась.
— Вот чёрт! — вырвалось у Михаила, когда он увидел её, распластавшуюся на полу.
Не теряя ни секунды, он практичным движением поднял с пола телефонный аппарат, ухватив его прямо за шнур, и, судя по всему, уже набирал номер скорой.
Продолжение :