С того вечера что-то изменилось.
Снаружи всё оставалось как будто по прежнему. Те же люди, деревья и даже грачи на ветках - всё обыденно. Но гуляли они теперь втроём. Толик - рубаха парень, язык без костей, рот до ушей Верка ему под стать тоненькая, курносая, хохочет, закидывая голову, показывая всему миру нежную шею и заодно ямочку меж грудей. И всем понятно: эти двое - уже пара. Хоть оба и делают вид, что всё это так- шуточки.
Наташа шагает рядом, спина прямая, брови вразлёт - вся такая гордая и одинокая
До встречи с этим Толиком одиночества никакого знать не знала. И вдруг на те вам - третий лишний, значит одинокий, не выбранный, не найденный, не нужный.Чет и нечет.
И как то неловко и стыдно, и приходится отводить глаза в сторону, когда Толик обнимает Верку за талию. Она же вся выгибается, как кошка от ласки и едва ли не мурчит.
Но хуже всего то, что Наташа втайне мечтает оказаться, на Веркином месте, но чтоб без Верки. Ага!
И пусть бы рука Толика ляжет на её талию. И пусть он называет её "кареглазой" Ах, эти девичьи мечты, от которых мокнут не только глаза. И хочется порой выпрыгнуть из кожи вон лишь бы унять странную дрожь в теле.
На этом фоне меркнет даже гипотетическая поездка к матери в Магадан.
А с Колымы письма всё реже. И на несколько месяцев вовсе наступает тишина. Меж тем все сроки прошли. Не десять, а целых семнадцать лет минуло!
Бабуля вся усохла. Кожа на руках превратилась в серый пергамент, пальцы скрючились. Передняя часть согнулась в виде буквы "Г" Семьдесят уже пять, а выглядит на все девяносто. Целыми днями сидит на полуразвалившихся ступеньках крыльца, смотрит куда-то внутрь себя
- Чую, - говорит,- смерть за мной пришла. А матери твоей так и нет. Не дождусь, видать. Хотела ей сказать кое-что. В молодые от года она и слышать ничё не хотела, окромя сваво красного знамени. Маршировать бы ей день и ночь. Домаршировалися. Эх-хх, - бабуля сглатывает твёрдый комок в горле. Поплакать бы, да слёзы уж выплаканы все до единой. Осталась только жгучая сухость в глазах.
Коли б не внучка, давно наложила бы руки - мочи нет тянуть худую жисть. Однако, привезённую из города сиротку надлежало отпаивать козьим молоком...
А нынче вона кака! Вымахала девка - от матери Зои только глазищи карие, а всё остальное, нос и рот как будто чужое-незнакомое. Оно и понятно - нагуленное дитятко. С кем Зойка снюхалась там под красным знаменем? Был ли отец, какой-никакой? И где он теперь?
Не страшно помирать, страшно оставить на белом свете тонкий росток без поддержки и опоры.
- Ты, вот чё... Слышь? - бабуля манит Наташу крючковатым пальцем,- нагнись-.ка. Скажу тебе тайну. Род наш проклят по женской линии. Я сама не верила, пока жисть не прожила. Не клеются к нам мужики. Не ведутся. Вот и сыны мои все трое сгинули, и Ваня мой. Да и тебя мать принесла невесть от кого. От красного знамени, хе-хе.
- Ба-буля-а,- в безотчётном страхе Наташа делает шаг назад.
- Да, не боись. Я тоже струхнула, кады мне моя бабка такое же перед смертью заявила. Сказывала, будто её мать (моя прабабка) помещика молодого задушила. Как, да что? Толком не разобрала я тогда. Тоже молодая была как ты... Одно запомнила: проклят наш род по женской линии до девятого колена. На девятом колене проклятие закончится.Эх-ма-а
НАЧАЛО здесь!
Спасибо за внимание, уважаемый читатель!