Он выключил конфорку и отодвинул сковороду на холодную часть плиты, чтобы яйца не превратились в резину. На столе лежал список дел на завтра, написанный на обороте квитанции за свет: купить корм коту, забрать из пункта выдачи новый фильтр для воды, сдать отчёт до обеда. Внизу, отдельной строкой, он вывел: «Никаких гостей».
В кухне было тесно от вещей, которые он сам же и разложил. Пакет с мандаринами, коробка с гирляндой, которую он так и не повесил, стопка чистых тарелок, вынутая из шкафа по привычке. Он посмотрел на тарелки и вернул их обратно, по одной, чтобы не звякнули. Соседи сверху уже третий вечер репетировали свой праздник, и от этого хотелось не спорить с миром, а просто закрыть дверь и лечь.
Он не был против людей. Он был против того, что от него ждут правильного лица и правильных слов, когда внутри всё давно просит паузы. Последние недели на работе шли как один длинный день. В офисе говорили про планы, про «подведение итогов», про то, как надо «встретить год». Он слушал, кивал, улыбался там, где положено, и чувствовал, как улыбка остаётся на лице, а он сам где-то рядом, не в ней.
Телефон лежал экраном вниз, чтобы не тянуться каждые пять минут. Он всё равно взял его, потому что завтра будет поздно объяснять, а сегодня ещё можно сделать это спокойно.
Он набрал маму.
— Ты где пропал? — сказала она сразу, без «привет». — Я думала, ты уже приехал за продуктами.
— Мам, я хотел сказать заранее. Завтра я не буду собирать никого. Я хочу провести вечер тихо. Один.
Пауза была короткая, но в ней успело поместиться всё: и её вдох, и его ожидание, и то, как он заранее напряг плечи.
— Один? — переспросила она так, будто он сказал «в больнице». — Ты что, заболел?
— Нет. Я просто устал.
— Устал он. Все устали. Ты думаешь, мне легко? Я весь день на ногах. Я салаты… я… — она споткнулась, словно вспомнила, что салаты пока ещё не нарезаны, но уже должны были быть. — Мы же договаривались, что ты приедешь. Тётя тоже ждёт. И твой брат с семьёй. Ты что, решил показать характер?
Он провёл пальцем по краю стола, по гладкой кромке. Хотелось сказать: «Я ничего не показываю». Но слова «не показываю» звучали как оправдание.
— Я не хочу никого обижать. Я хочу выспаться и сделать свои дела. И вечером просто… тишину.
— Тишину он хочет. А мы что, шум? — в голосе появилась обида, знакомая, как старая царапина. — Ты понимаешь, как это выглядит? Люди спросят, где ты. Что я скажу? Что сын решил, что ему не нужны родные?
— Скажи, что я устал. Что мне надо побыть одному.
— Это эгоизм, — сказала она почти спокойно, и от этого стало хуже. — Ты взрослый мужчина, а ведёшь себя как подросток. Праздник раз в году. Ты нас стыдишь.
Слово «стыдишь» легло тяжело, как мокрое полотенце. Он почувствовал, как внутри поднимается злость, и в этой злости было много усталости.
— Мам, я никого не стыжу. Я не могу. Я не хочу сидеть за столом и делать вид, что мне весело.
— А любовь, значит, по расписанию? — она повысила голос. — Если любишь, то приходишь. Если не приходишь, значит, не любишь.
Он закрыл глаза. В голове всплыли прошлые праздники: как он приезжал с пакетом, как помогал таскать стулья из комнаты, как слушал одни и те же истории, как смеялся, когда надо, и как потом возвращался домой с ощущением, что его выжали. Он не хотел снова.
— Любовь не измеряется количеством тостов, — сказал он тихо. — Я могу приехать послезавтра. Днём. Час-два. Помогу, поговорим. Но завтра вечером я остаюсь дома.
— Послезавтра… — мама будто попробовала слово на вкус и не нашла в нём смысла. — Ты всё переворачиваешь. Ты понимаешь, что я теперь буду сидеть и думать, что я плохая мать?
Вот оно. Не про него. Про её страх быть «плохой». Он знал этот страх с детства, когда любая его самостоятельность воспринималась как упрёк.
— Ты не плохая, — сказал он. — Ты просто привыкла, что мы все делаем так, как принято.
— Принято, потому что так правильно.
Он не стал спорить про «правильно». Он сказал:
— Я завтра позвоню тебе. Коротко. Скажу, что люблю. Но я не приеду.
Мама молчала, и в этом молчании он услышал, как она ходит по кухне. Наверняка уже открыла шкаф, достала миску, как будто делами можно заглушить обиду.
— Ладно, — сказала она наконец. — Делай как знаешь. Только потом не говори, что тебя никто не понимает.
Связь оборвалась. Он положил телефон на стол и понял, что руки дрожат. Не сильно, но заметно.
Он доел яйца, не чувствуя вкуса, и убрал за собой. Тарелку вымыл сразу, чтобы не оставлять на завтра лишнего. Вынес мусор, надел куртку, проверил карманы — ключи и карта на месте. В подъезде пахло краской от свежей подмазки на стене, и это было даже приятно, потому что конкретно и без эмоций.
На улице он дошёл до магазина у дома и купил хлеб, молоко и маленькую упаковку кофе. Не потому что надо, а потому что завтра утром он хотел сделать себе нормальный завтрак, без суеты. На кассе женщина в мишуре сказала: «С наступающим», и он ответил так же, ровно, без улыбки, но без злости.
Дома кот встретил его требовательным мяуканьем. Он насыпал корм, налил воды, погладил кота по спине, пока тот ел. Кот был прост: ему не нужен праздник, ему нужна миска и чтобы его не забыли.
Телефон снова зазвонил. На экране высветилось имя брата.
— Ты что устроил? — брат начал без разгона. — Мама в слезах.
— Я ничего не устраивал. Я сказал, что завтра буду дома.
— Ты издеваешься? — брат говорил быстро, как на совещании. — Мы уже всё распланировали. Дети ждут. Ты понимаешь, что они спрашивают, почему дядя не придёт?
— Скажи им, что у дяди тихий вечер.
— Тихий вечер… — брат фыркнул. — Ты как будто специально. У тебя что, депрессия? Ты к врачу сходи.
— У меня усталость. И мне нужна тишина.
— Тишина нужна всем. Но мы же не разбегаемся по углам. Это семья.
Слово «семья» звучало как аргумент, который должен закрыть тему. Он почувствовал, как внутри снова поднимается сопротивление, и понял, что если сейчас сорвётся, то потом будет стыдно.
— Слушай, — сказал он, стараясь говорить медленно. — Я не отказываюсь от вас. Я предлагаю другой формат. Я приеду послезавтра. Привезу подарки детям. Мы посидим. Но завтра я не могу.
— Ты не можешь или не хочешь?
— Не могу, потому что не хочу, — ответил он честно. — Я не хочу делать вид.
Брат замолчал, потом сказал уже тише:
— Мама правда переживает. Ей кажется, что ты отдаляешься.
— Я отдаляюсь не от неё. Я отдаляюсь от обязательной радости.
— Ты красиво говоришь, — брат усмехнулся, но без злобы. — А по факту ты оставляешь нас с её настроением.
Вот это было ближе к правде. Он действительно оставлял их разбираться с маминой обидой. И всё равно он не мог снова взять на себя роль «спасателя праздника».
— Я завтра ей позвоню. И тебе тоже. Если хочешь, заеду к вам на полчаса утром, перед делами. Привезу детям мандарины. Но вечером я дома.
Брат вздохнул.
— Ладно. Только не делай из этого принцип. Мы же не чужие.
— Не чужие, — сказал он. — Поэтому я и говорю прямо.
Он положил телефон и сел на край дивана. В комнате было тихо, если не считать далёкого телевизора у соседей. Он посмотрел на гирлянду в коробке. Хотелось оставить всё как есть, без украшений, чтобы не провоцировать ожидания даже у себя. Но потом он достал гирлянду, распутал провод, проверил, работает ли. Лампочки загорелись ровно, без мигания. Он повесил её не на окно, а на книжную полку, так, чтобы свет был мягким и не бросался в глаза.
Это был его маленький компромисс с самим собой: не праздник для людей, а свет для себя.
Утром он проснулся без будильника. Это уже было похоже на подарок. Он сварил кофе, сделал бутерброды, открыл ноутбук и дописал отчёт. Отправил, проверил, что письмо ушло, и только потом позволил себе выдохнуть. Дальше по списку — пункт выдачи. Он собрался и вышел. На лестнице встретил соседку с пакетом салатов.
— С наступающим, — сказала она, и в её голосе было столько усталой доброжелательности, что он улыбнулся сам.
— И вас, — ответил он.
В пункте выдачи было тесно, люди раздражённые, кто-то спорил из-за очереди. Он забрал коробку с фильтром, проверил на месте, что упаковка целая, и ушёл, не задерживаясь. По дороге зашёл в аптеку за витаминами, потому что давно собирался. Эти мелкие дела, которые обычно откладываются, сегодня складывались в ощущение, что он наконец-то управляет своим днём.
Дома он поменял фильтр. Перекрыл воду, подставил миску, чтобы не залить пол, открутил старый, вытер капли тряпкой, поставил новый, включил воду и проверил, не течёт ли. Миску вылил в раковину, тряпку повесил сушиться. Всё было просто и понятно.
К вечеру он почувствовал, как внутри становится легче. Не радостно, не празднично, а ровно. Он достал из морозилки пельмени, потому что не хотел готовить сложное. Поставил воду, посолил, дождался кипения, закинул пельмени и помешал, чтобы не прилипли. Пока они варились, он нарезал пару огурцов, достал сметану. На стол поставил одну тарелку и одну вилку.
Телефон лежал рядом. Он смотрел на него и понимал, что звонок всё равно будет. Он не хотел превращать вечер в демонстрацию, но и прятаться не собирался.
В семь он сам набрал маму.
— Мам, привет. Я дома. Всё нормально.
— Нормально ему, — сказала она устало. — У нас тут уже все собрались.
Он представил их кухню, шум, детей, тарелки, разговоры, которые перекрывают друг друга. И маму, которая держится, потому что надо.
— Я знаю, что тебе неприятно, — сказал он. — Я не хотел делать больно. Я просто не могу сегодня быть в компании.
— А я могу? — спросила она тихо. И в этом вопросе было не обвинение, а усталость.
Он помолчал, потому что честный ответ был сложнее, чем «да» или «нет».
— Ты умеешь держать людей, — сказал он. — Я так не умею. И если я буду делать это через силу, я начну злиться. На вас. На себя. Я не хочу.
Мама вздохнула.
— Тётя спрашивает, что с тобой. Я сказала, что ты занят.
— Спасибо, — сказал он. — Мам, я тебя люблю. Правда.
Она молчала секунду, потом сказала:
— И я тебя. Просто… мне обидно.
— Я понимаю.
— Приезжай послезавтра, — добавила она уже деловито, будто возвращала себе почву. — Днём. Я сделаю суп. Без этих… ваших модных салатов.
Он улыбнулся.
— Приеду. И я привезу торт. Небольшой.
— Ладно, — сказала мама. — И позвони брату, а то он ходит мрачный.
— Позвоню.
Он положил телефон и почувствовал, что в груди стало теплее. Не потому что всё разрешилось, а потому что в разговоре наконец-то прозвучало простое «приезжай» без угроз и упрёков.
Он поел пельмени, помыл посуду сразу, чтобы не оставлять на утро. Потом оделся и вышел на улицу. Не гулять «для настроения», а чтобы пройтись и дать голове отдохнуть. Во дворе дети запускали хлопушки, кто-то ругался из окна, кто-то смеялся. Он прошёл мимо, не ускоряя шаг.
На остановке стояла пара подростков, спорили, куда идти дальше. Он поймал себя на том, что не раздражается от их громкости. Это была чужая громкость, не требующая от него участия.
Он дошёл до небольшого сквера. Сел на лавку, достал из кармана перчатки, надел. Посмотрел на окна домов, где мерцали гирлянды. Где-то, возможно, сейчас поднимали бокалы и говорили слова, которые повторяются каждый год. Он не чувствовал зависти. Он чувствовал, что сделал выбор и выдержал его.
Телефон завибрировал. Сообщение от брата: «Мама успокоилась. Приезжай послезавтра. Детям скажу, что ты занят и придёшь с подарками».
Он ответил: «Спасибо. Я правда приду. Передай всем привет».
Вернувшись домой, он снял куртку, повесил её на крючок, поставил ботинки ровно, чтобы не споткнуться утром. Кот уже лежал на подоконнике и смотрел на огни во дворе. Он включил гирлянду на полке. Свет лёг на корешки книг, и комната стала чуть мягче.
Он не чувствовал торжества. Он чувствовал уважение к себе, как к человеку, которому можно доверять. И где-то рядом, в этом же чувстве, было место для семьи. Не как для обязанности, а как для связи, которую можно держать по-разному.
Перед сном он поставил будильник на послезавтра, чтобы не проспать поездку. Потом выключил свет, оставив гирлянду на пару минут, и сказал в темноту, почти беззвучно:
— Я рядом. Просто не сегодня.
И этого оказалось достаточно, чтобы уснуть спокойно.
Как можно поддержать авторов
Если текст вам понравился, дайте нам знать — отметьте публикацию и напишите пару тёплых строк в комментариях. Расскажите о рассказе тем, кому он может пригодиться или помочь. Поддержать авторов можно и через кнопку «Поддержать». От души благодарим всех, кто уже поддерживает нас таким образом. Поддержать ❤️.