---
Дело было предвесеннее, слякотное. Ко мне пришла пожилая женщина, Прасковья Семёновна. Не за защитой — за советом. Её соседка и подруга шестидесяти лет, Марфа, слегла, и сын Марфы, приехавший из города, потребовал с Прасковьи Семёновны… долг. По словам мужчины, его мать как-то обмолвилась, что должна Прасковье «за ту историю с крышей». Сумма называлась немалая. Доказательств не было, но сын был напорист и зол: «Мама бредит, но бредит-то фактами! Или платите, или судом будем разбираться!».
Прасковья Семёновна плакала: «Да мы с Марфушкой всю жизнь друг другу помогали, кто что мог! Крышу мы ей десять лет назад чинили вместе, я только продукты на всех рабочих покупала, а деньги на материалы она сама находила. Какой долг?».
Но сын стоял на своём. Дело пахло скандалом и судом, где слово одной больной старухи против слова другой. Я понимал, что юридически доказать отсутствие неоформленного долга почти невозможно. Но и позволить шантажу состояться — нельзя.
Тогда я попросил Прасковью Семёновну принести всё, что связано с их дружбой: открытки, фото, может, какие-то записки. Она принесла старую шкатулку. Среди прочего там лежала поздравительная открытка от Марфы, подписанная корявым почерком: «Спасибо тебе, подруга, за всё. Если что, моя крыша — твоя, моя пенсия — твоя. Твоя Марфа».
Это не было распиской. Но было свидетельством иного договора — договора взаимности, а не долга. Я пригласил сына на разговор. Не в кабинет, а в кафе. Положил на стол ту открытку рядом с его требованием.
— Я понимаю вашу заботу о матери, — начал я. — Вы хотите привести её дела в порядок. Но посмотрите: ваша мать и Прасковья Семёновна жили по другим законам. Не по Гражданскому кодексу, а по кодексу соседства. Здесь написано: «моё — твоё». Это не долг. Это круг. Вы пытаетесь разомкнуть этот круг в прямую линию с концом в вашем кармане. Если вы через суд вытянете из Прасковьи Семёновны эти деньги, вы сделаете две вещи: похороните сорокалетнюю дружбу вашей матери и получите с её лучшей подруги сумму, которую ваша мать считала общим достоянием. Вы уверены, что она этого хочет?
Он молчал, разглядывая открытку.
— Это же ничего не значит, — пробормотал он, но уже без прежней уверенности.
— Для вас — нет. Для них — значит всё. Закон, возможно, даст вам формальный шанс. Но вы останетесь не с деньгами, а с этим. — Я ткнул пальцем в открытку. — С доказательством, что вы не поняли самую важную статью в жизни вашей матери — статью о дружбе. И с её слезами, когда она узнает, во что вы превратили её слова.
Мы договорились, что он отзывает претензию. А Прасковья Семёновна, чтобы снять все вопросы, подарила ему на память о матери из той же шкатулки старую, но красивую брошь, которую та ей когда-то дала «на счастье». Он взял её, смущённый. Конфликт исчерпался.
А мораль такова: часто люди приносят нам споры, которые на языке закона звучат как «взыскание долга» или «раздел имущества». Но на языке жизни это — разорванные круги доверия. Наша задача — иногда не выиграть спор, а помочь сторонам увидеть, что они пытаются судом измерить то, что измеряется совсем иной мерой. И что, восстановив круг, можно обнаружить, что долг исчез сам собой — потому что его и не было. Была только общая крыша, которую когда-то чинили вместе.
Ваш Абичик Максимович.
