Сначала скоропостижно умерла мама Марины. Отец, сгорбился за неделю, будто из него вынули стержень. А через месяц у него самого обнаружили рак. Болезнь пожирала отца с чудовищной скоростью, требуя денег, постоянных поездок в областную больницу, бесконечного ухода. Марина, разрываясь между учебой, домом и больничной палатой, выбивалась из сил.
Семен, всегда крепкий мальчишка, начал бесконечно болеть. То ангины, то бронхиты, то непонятные аллергии. Врачи разводили руками: ослабленный иммунитет, стресс в семье. Первого сентября, когда все дети пошли в школу с бантами и букетами, Семен лежал с температурой под сорок. Пришлось оформлять домашнее обучение.
Иван все больше пропадал на работе, будто находя в ней спасение от домашнего ада. Разговоры между супругами стали происходить все реже, а молчание – все чаще.
— Отец вчера химию перенес плохо, — задумчиво сказала Марина утром, разливая кофе.
— М-м, — откликнулся Иван, не отрываясь от газеты.
— У Семена завтра учительница придет, математика. Надо быть дома.
— У меня совещание в районе. Не смогу.
— Я поняла.
Вот и весь разговор. Больше не о чем было говорить. Любовь умерла уже давно, а теперь и последняя связь — общие заботы, совместное сопротивление беде — распадалась на два отдельных, несовместимых фронта. Иван закрывался в своей обиде и молчаливом упреке судьбе. Марина — в своем невыносимом грузе вины.
Она знала, знала всем своим измученным существом: это наказание. Наказание за тот час на автовокзале. За холодные золотые серьги, отданные вместо милосердия. За маленькое, теплое существо, отданное в чужие, темные руки.
Однажды, оставив отца с медсестрой, она зашла в небольшую церковь на окраине города. В старый, потемневший от времени хрем, где было пусто и пахло воском и вековой пылью. Женщина подошла к иконе Божией Матери и упала на колени, не в силах сдержать рыданий, которые душили горло месяцами.
— Прости… прости меня, грешную, — шептала, стуча лбом о холодный камень пола. — Девочку… неведомую… бросила… на погибель, может. Не имела права. Накажи меня, Господи, накажи, но ее… ее прости. Если жива… сохрани. Дай ей шанс.
Слезы текли по щекам, оставляя соленые дорожки на губах. Она просила прощения у ребенка, которого даже не назвала. У той части себя, что очерствела и испугалась. Молилась долго, пока колени не заныли, а слезы не иссякли.
Но облегчения не пришло. Только тихая, леденящая уверенность: Бог не прощает. Не простил. Наказание продолжается. Все, за что берется, рассыпается в прах. Учеба валится из рук, отец угасает, сын болеет, муж стал чужим. Жизнь превратилась в бесконечную, изматывающую полосу, где каждый новый день был лишь ожиданием следующего удара.
Выйдя из церкви в хмурый осенний день, Марина подняла лицо к низкому свинцовому небу. Капли дождя, холодные и редкие, падали на щеки, смешиваясь со слезами. Она не знала, где дочь ее Ивана. Не знала, выжила ли та девочка, которую она в панике окрестила в своем сердце «неведомой». Не знала, вернется ли когда-нибудь Наталья, требуя назад свое дитя. Знала только одно: тяжесть на душе не станет легче никогда. Это и есть расплата. Тихая, ежедневная, неотвратимая. И единственное, что оставалось — нести этот крест дальше, день за днем, в гробовом молчании своей рушащейся жизни.
*****
Прошло десять лет — это не просто время. Это другая жизнь, созданная поверх прежней, как толстый, прочный слой льда. Под ним тихо и темно, а сверху — ясный, холодный, привычный порядок. Марина научилась жить в этом порядке, ведь другого выхода не оставалось
Теперь Марина Николаевна руководила животноводческим комплексом «Молочные реки», унаследованным после долгой и мучительной болезни отца. В бизнесе она чувствовала себя в своей тарелке и быстро освоилась. Здесь, Марина наконец-то чувствовала себя победительницей. Из той Марины, что дрожала от слез на собственном сеновале, жестокие правила бизнеса выковали хозяйку — жесткую, прагматичную, с взглядом, от которого менеджеры теряли дар речи. В кабинете отца, за его же массивным столом, она теперь решала судьбы поставок, зарплат, целых семей, зависевших от ее хозяйства.
Иван же, занимал теперь кабинет с табличкой «Начальник транспортного отдела» в шатком, но еще державшемся агрокомплексе «Зеленые поля». Их общий дом, просторный коттедж в престижном поселке, был образцом тихого, сытого благополучия. Они говорили о ремонте крыши, о счетах за электричество, о том, чтобы сменить водителя для Семена. Разговоры эти были гладкими, пустыми, в них не было ни злости, ни любви — лишь удобное, годами отработанное молчаливое соглашение о перемирии.
Семен, в тринадцать лет все еще казался хрупким тростником. Частная школа, лекарства на полочке в ванной, негромкие звуки скрипки, доносившиеся из его комнаты по вечерам. Мир, в котором жили родители – мир цифр, отчетов, мычания коров и запаха бензина от служебных машин был для него абсолютно чужд. Марина, подслушивая порой за дверью печальные, чистые мелодии и думала, что это, наверное, единственная правдивая вещь во всем их большом, красивом доме. И от этой мысли становилось невыносимо грустно.
С виду-то Марина казалась железной леди, а вот по ночам, особенно после тяжелого дня, лед давала волю слезам. Из темноты всплывало прошлое, обрывки кошмара. Ярчайший, до боли в глазах, лунный луч на золотистом сене. Сиплый, пророческий голос: «Не туда спешишь, милая. Ошибку совершаешь…» И самое горькое — физическое воспоминание пустоты в руках, внезапная легкость, наступившая после того, как она отдала теплый, дышащий сверток.
Она просыпалась с одним и тем же сковывающим душу вопросом, который уже стал привычной, ноющей болью: «Зачем? Зачем я это сделала? Была бы сейчас дочь… Помощница… Наследница…». Марина смотрела на бледного, углубленного в ноты Семена и знала — ее империя из мяса и молока умрет вместе с ней. Не будет никому передать. А могла бы жить.
И вот однажды, в один из рабочих дней, когда она объезжала центральный рынок, приглядывая места для новых торговых точек, случилось то, что разбило жизнь вдребезги одним ударом.
— Маринка! Эй, Свистунова! Не узнала, что ли?
Голос был сиплым, пропитанным чем-то едким и чужим, но в его интонации, в этой наглой, фамильярной нотке, вдруг мелькнуло что-то до жути знакомое. Марина обернулась, все еще удерживая в голове цифры арендной ставки. И мир вокруг резко замер, потерял цвет и звук.
Перед ней, переминаясь с ноги на ногу в рваных балетках, стояла Наталья. Вернее, жалкая, изношенная копия той девки с сеновала. Платье когда-то яркого цвета теперь висело мешком, волосы, тусклые и жирные, были собраны в неопрятный хвост. Но самое страшное было в лице. Оно расплылось, пожелтело, с глазами, утонувшими в синих отеках. Когда она криво ухмыльнулась, виднелись черные провалы между зубов. А руки… руки мелко и беспрестанно дрожали.
— Сестренка, ну чего встала как столб? — Наталья шагнула ближе, и от нее потянуло затхлостью, перегаром и немытым телом. Цепкая, костлявая лапа впилась в рукав Мариного кашемирового пальто. — Помоги! Совсем на дно села… Хоть на хлебушек…
Инстинктивное, животное отвращение заставило Марину резко дернуть руку.
— Отстань. Не трогай меня.
— Ой, барыня! — Сипение перешло в визгливый, неприятный смешок. — Узнала, да? А как там поживает моя дочурка? Любопытно стало! Вы теперь люди важные, богатые. Адресок-то я найду. Приду в гости, навещу кровиночку свою! Поцелую, милую!
Этот хриплый, безумный смех прорезал шум рынка, как нож. Марина почувствовала, как подкашиваются ноги, а в висках застучало. Десять лет страха сжались в комок и ударили под дых. Но годы управления, годы ношения маски сделали свое дело. Голос прозвучал ровно, холодно, почти механически.
— Мы ее не воспитываем. Я отдала ребенка в детский дом. Еще тогда.
Произнесла и замерла в ожидании бури, скандала, чего угодно. Но Наталья лишь безучастно махнула рукой, будто смахнула пылинку.
— И правильно. Лучше уж в казенном доме, чем по помойкам со мной шляться. — В мутных глазах не вспыхнуло ни искры материнства. Только туповатая, бычья практичность. — Ладно, сестра, дай денег. Тайну одну продам про твоего дорогого Ваню. Не дашь — сама пожалеешь, вся твоя красивая жизнь к че…ям пойдет.
Марина не мигая смотрела на это опустившееся существо, на эти дрожащие, тянущиеся к ней пальцы. Деньги… Для нее они давно превратились в абстрактные цифры в отчетах. А вот слова, которые сейчас может выдать эта тв…рь… В них была цена десяти лет ее жизни. Она медленно открыла сумку.
— Говори. Потом получишь. И… поесть, если хочешь.
Сестры устроились в забегаловке у рынка. Наталья, не обращая внимания ни на кого, жадно набросилась на сосиски с пюре, чавкая и причмокивая. Марина сидела напротив, не притрагиваясь к чашке кофе, чувствуя, как по спине ползет холодный пот. История, которую, жуя, выдавливала из себя Наталья, была чудовищной и банальной одновременно. Тот долговязый ухажер — мошенник. Совместные «делишки». Прокурор. Суд. Первый срок, за ним — второй. Освобождение в никуда, в этот самый хриплый кашель и вечно трясущиеся руки.
Когда тарелка опустела, Наталья, облизнув пальцы, хищно сузила глаза.
— Признавайся-ка, Маринка, — голос стал сладким, ядовитым, — много ночей не спала, боясь как бы Ваня не прознал, что ты его кровиночку в детдом сплавила? А?
Марина взглянула прямо в мутные, никуда не смотрящие зрачки Натальи. Врать не было уже ни сил, ни смысла.
— Каждую ночь. Десять лет.
— Ну, раз уж ты меня угостила, могу и успокоить! — Наталья откинулась на спинку стула, и на ее лице расплылась уродливая, торжествующая гримаса. — Расслабься, дурочка! Да не было у меня от твоего Ивана никакой дочки! Ничего такого не было! Поцеловались только, выпивши были, завелась… А ребеночек-то мой, он… от кого хочешь. Я и сама не знаю.
Воздух в душном кафе стал густым, как кисель. Марина никак не могла понять о чем говорит Наталья.
— Как… не его? Ты же тогда сказала… Ты назвала девочку его дочерью!
— Отомстить хотела! — выдохнула Наталья с внезапной, дикой злобой, и в ее глазах на миг вспыхнуло давнее, нестерпимое бешенство. — Ты всегда была принцессой! А я — Золушкой, да еще и сиротой! Отцы-то у нас братья были родные, почему же меня твои родители после смерти моих к себе не взяли? Почему у бабки в черном теле жила? Ты всё, всё у меня отняла! И я хотела, чтобы и тебе сладко не жилось! Чтобы думала, что муж твой, самый желанный, мне достался! Чтобы ребеночек его у меня был, а у тебя — нет! Чтобы извелась ты ревностью да страхом!
Полные зависти и грубости слова Натальи сыпались, как град, выбивая из Марины последнее дыхание. Десять лет. Десять лет самоедства, ледяного отчуждения в браке, тяжести, которая грызла изнутри каждый день… Все это оказалось огромной, чудовищной, грязной ложью. Фантомом боли, созданным из злобы и обиды.
Марина не могла больше находиться рядом с этой опустившейся женщиной.
Она встала и медленно открыла сумочку, бросила на липкий стол всю наличность, что была в кошельке, даже не взглянув на сумму. Развернулась и пошла прочь, не слыша вслед ни сиплого смеха, ни зовущего оклика.
Вышла на площадь и голова закружилась так, что чуть не упала. Благо, успела схватиться за ручку тяжелой железной двери. Солнце било в глаза, торгаши орали, машины сигналили. Жизнь кипела, как ни в чем не бывало. А внутри у нее был только оглушительный, всесокрушающий гул. Десять лет наказания за чужой грех, которого не существовало. За ребенка, который не был ребенком ее мужа.
И где-то там, в неизвестности, жила девочка. Ничья дочь. Отвергнутая дважды: матерью-чудовищем и той, кого мать решила покарать этой жестокой мистификацией. Цыганка оказалась права. Ошибка и вправду была совершена. Но только теперь Марина с ужасом понимала, что ошиблась она не в том, в чем каялась все эти долгие, бессонные годы.
*****
С того рокового разговора на рынке сон будто навсегда покинул Марину. Вернее, он приходил, но в виде беспощадного судьи, который каждую ночь разыгрывал перед ней один и тот же спектакль укора.
— Опять тебе что-то снилось, — утром, за завтраком, Иван отложил газету, его взгляд скользнул по ее осунувшемуся лицу. — Опять кричала. «Отдайте!» — кричала. И звала какую-то цыганку. Уже третью ночь подряд. Какой такой сериал ты смотришь, что тебя до такого состояния доводит?
Марина, пряча дрожащие руки под столом, делала глоток слишком горького кофе.
— Да так… мелодрама одна. Про потерянного ребенка. Сюжет душещипательный. Зацепил, не могу отойти.
— Выключи этот телевизор, — пробурчал Иван, возвращаясь к газете. — Или к врачу сходи. Нервы совсем ни к черту. На работе хватает, так еще и ночью спектакли.
Он спрашивал без особого интереса, формально, а она отвечала механически, обманывая с легкостью, которая сама себя пугала. Признаться? Сказать: «Мне не сериал снится, мне снится девочка, которую я отдала незнакомке десять лет назад, и теперь я знаю, что это была ужасная, ничем не оправданная ошибка»? Нет. Эти слова навсегда останутся запертыми внутри, будут разъедать душу, но наружу не выйдут. Она сама себя заточила в эту тюрьму молчания.
Единственным утешением, странным и мучительным, стали ее тихие, отчаянные молитвы, которые она шептала, стоя у окна своей спальни, когда Иван уже спал тяжелым, беспокойным сном.
— Господи, — шептала она в темноту, глядя на далекие огни города. — Прости меня, грешную. Я не имела права. Но она-то совсем не виновата. Та малышка… обиженная, обделенная, сирота.… Дай ей счастливую долю. Пошли ей добрых людей. Тепло, крышу над головой, любовь. Пусть ее жизнь сложится, несмотря ни на что. И… если можешь, дай мне шанс. Дай мне встретить ее на моем пути. Чтобы я могла хоть как-то… помочь. Искупить. Хоть немного.
Молитва не приносила успокоения, но давала какое-то призрачное право жить дальше. Она превратилась в действие. Марина начала помогать детским домам и приютам региона. Сначала это были просто денежные переводы. Потом — закупка игрушек, книг, одежды. А затем она стала приезжать лично. В большие, казенные здания и в маленькие семейные приюты. Привозила подарки, общалась с воспитателями, смотрела на детей.
— Марина Николаевна, Вы такая добрая, — говорила заведующая одного из приютов, пожилая женщина с усталыми глазами. — Ребятишки Вас уже как родную ждут.
Марина улыбалась, раздавая конфеты, но ее взгляд беспокойно скользил по детским лицам. По девочкам лет десяти-одиннадцати. Искала сходство. С Натальей? С кем-то неуловимо знакомым? Каждый раз, встречая чей-то настороженный или радостный взгляд, сердце замирало: «Не она ли?». И каждый раз разочарование приносило новую волну стыда. Она искала не для того, чтобы спасти, а чтобы облегчить собственную совесть.
В то же время дела ее бизнеса, «Молочных рек», шли в гору. Комплекс расширялся, доходы росли. А вот у Ивана все катилось под откос. «Зеленое поле», давно державшееся на плаву лишь по инерции и старым связям, трещало по швам.
— Опять сократили поставки? — спрашивала Марина вечером, видя, как муж мрачно смотрит в окно с бокалом в руке.
— Не сократили. Приостановили, — отчеканивал он, не оборачиваясь. — Ждут, чем вся эта история с новым владельцем закончится. Все в подвешенном состоянии.
— Может, тебе стоит самому…
— Самому что? — он резко обернулся. Его глаза, когда-то ясные, теперь были воспалены от бессонницы и чего-то еще. — Проявлять инициативу? Я проявлял. Меня не слышат. Все решает тот, у кого деньги. А у меня их нет.
И в его голосе звучала та самая, давно забытая, горькая нота — нота парня из бедной семьи, которого когда-то заставили жениться на дочери хозяина. Его самолюбие, и без того подточенное годами жизни в тени более успешной жены, теперь получало один удар за другим.
Дошло до того, что Марина, чтобы покрыть один из его провальных контрактов и избежать скандала, внесла за него крупную сумму из средств «Молочных рек». Когда Иван узнал, в доме грянула буря….
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подисаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.