Тишина. Глухая, давящая. Только собственное сердцебиение, гулкое, как набат, и тихое сопение двух детей. Одного – у ног, другого – на руках. Марина медленно, будто во сне, отступила в прихожую, затворила дверь и прислонилась к ней спиной. Она смотрела на маленькое личико девочка, веки, подернутые синевой, губы, сложенные бантиком. На одеяльце был приколот обычный магазинный ценник, будто на товар. Кто-то шариковой ручкой вывел на нем дату рождения. Всего две недели назад.
Семен потянул Марину за подол.
— Мама, это кукла?
— Кукла… кукла, сынок.
— Чья кукла?
Хороший вопрос. Чья? Девочка открыла глаза. Глаза младенца, мутно-серые, невидящие. Но в их разрезе, в форме… было что-то до боли знакомое. То же, что и у Семена, когда тот был крошкой. То же, что и у Ивана, когда задумывался, глядя в окно.
Сверток пошевелился, раздался тонкий, жалобный писк. Инстинкт, сильнее разума, сильнее шока, заставил Марину прижать находку к груди, начать качать. Движения были механическими, заученными после рождения Семена.
«Дочь твоего Ивана… Помнишь, что на сеновале было?..»
Обрывки лунного света, смех, красное платье в сене… Все всплыло с такой яркостью, что заставило зажмуриться. Не показалось. Ничего не показалось. И не кончилось. Вот оно – живое, дышащее, хрупкое доказательство.
Марина стояла посреди своей красивой, городской, правильной прихожей. Сумки для поездки в деревню ждали у двери. Утюг остывал в другой комнате. На плите булькал суп для мужа. А на руках лежала чужая дочь. Дочь ее мужа и ее двоюродной сестры.
Первая мысль, острая и ясная: «Что теперь делать?»
Вторая, страшная и неотвратимая: «Иван… Что скажешь Иван?»
Девочка снова заплакала, уже громче, требовательнее. И этот крик, беспомощный и настойчивый, ворвался в тишину квартиры, разбивая на осколки все, что Марина пыталась построить – спокойствие, надежду, даже самообман.
*****
Она понимала, что нужно срочно действовать. Мозг, застывший на мгновение, вдруг рванул вперед с бешеной скоростью, выхватывая обрывки мыслей, цифр, образов.
«Через два часа… Иван вернется… Увидит… Спросит…»
Вопросы, на которые не было ответов. Вернее, ответы были, но все они вели в пропасть. Правда – и семья рухнет. Молчание – и придется принять эту девочку, растить, смотреть каждый день в глаза, напоминающие о предательстве и том лунном столбе в сене. Оба варианта казались невозможными.
— Сёма, одевайся! Быстро! — Голос прозвучал резко, отрывисто. Мальчик, напуганный переменой в матери, замер.
— Я колготки не умею… Мама, а куда мы?
— Не сейчас, сынок. Одевайся, я помогу тебе. Поедем.
Схватив Семена за руку, почти потащила в детскую. На автомате натянула на него куртку, шапку, сунула ноги в ботинки, не завязывая шнурки. Сверток с девочкой прижала к груди левой рукой. Ребенок захныкал.
«Молоко. Памперсы. Ей нужно…» Мысль оборвалась. Нет времени. Ни на что нет времени.
Марина побежала в спальню, чтобы снять домашний халат. Резким движением стянула его, бросила на кровать. В кармане халата что-то глухо звякнуло, упало на ковер. Это были две золотые искры. Марина нагнулась, подняла. В ладони лежали бабушкины серьги.
Лилии из трех лепестков с жемчужной сердцевиной. Марина помнила их до мельчайших деталей. Бабушка Агафья, высокая, суровая женщина с руками, исчерченными морщинами-трещинами, носила их по большим праздникам. Марина, будучи маленькой, каждый раз завороженно смотрела, как золото мерцает в густых седых волосах. Наталья, такая же худенькая девочка-сиротка, жившая у бабки на попечении, тоже любила их рассматривать. Один лепесток, на правой серьге, был надломлен. «Ничего, — говорила бабушка Агафья, — изъян придает характер. Как и у людей».
После смерти Агафьи серьги пропали. Марина думала, их продали или затерялись в старом бабушкином сундуке. А они… они были у Натальи и сейчас, она незаметно опустила в карман двоюродной сестры именно эти фамильные серьги. Марина посмотрела внимательно на тусклое сияние старинного золота, сунула серьги в карман джинсов и продолжила быстро одеваться..
— Мама, я хочу пить, — захныкал Семен, стоя в дверях.
— Попозже, родной. Попозже.
Женщина накинула первую попавшуюся куртку, насколько можно укутала девочку в свое пальто, взяла сумку, бросила еще один взгляд на квартиру: уютную, тихую, предательски спокойную. Потом резко открыла дверь и вышла на лестничную клетку.
Автовокзал встретил их вавилонским столпотворением и гулом. Голоса, объявления из динамиков, рев моторов, плач чужих детей. Марина, прижимая к себе сверток и держа за руку сына, металась взглядом по табло. Нужен был любой автобус, идущий на окраину, в тот район, где находился Дом малютки. Нельзя было вызывать такси, оставлять след. Нужно было раствориться здесь, в этой безликой толпе.
— Мама, куда мы едем? — спрашивал Семен, едва поспевая.
— К тете… одной. Не спрашивай, хорошо?
Наконец, Марина нашла нужный номер маршрута. Отправление через двадцать минут. Эти минуты тянулись, как часы. Марина села на краешек скамейки в зале ожидания, уставившись в пол. Девочка на руках заснула, измученная дорогой и холодом. Семен, уставший и напуганный, прислонился к колену и тихо хныкал. В голове стучала одна мысль: «Скоро Иван приедет. Найдет пустую квартиру. Начнет беспокоиться. Что я скажу? Что скажу?»
Вдруг щеки Марина вспыхнули огнем, она почувствовала на себе пристальный взгляд и подняла глаза. Перед ней стояла цыганка. Не старая и не молодая, в яркой, выцветшей юбке, с крупными серьгами в ушах и узорчатым платком на голове. Глаза, темные и невероятно глубокие, смотрели не на лицо, а куда-то сквозь, будто читали по внутренностям.
— Не туда спешишь, милая, — голос у женщины был низким, хрипловатым, но слова прозвучали с пугающей отчетливостью, перекрывая шум вокзала.
Марина вздрогнула, инстинктивно прижала к себе ребенка.
— Отстаньте.
— Ошибку совершаешь, — продолжала цыганка, не двигаясь с места. — Которая покоя тебе не даст. Ни тебе, ни ему. Обманули тебя, — кивок был направлен на сверток. — Сердце ночами выть будет. Возьми дитя, иди домой.
Марина не понимала что это – то ли легендарная цыганская навязчивость, то ли попытка выманить деньги? Но в тоне не было привычного заученного завывания. Была странная, почти скорбная уверенность.
— Я сказала, отстаньте! — Марина встала, голос дрогнул. — Или милицию позову!
Цыганка лишь покачала головой, будто видя неизбежное и не стала настаивать. Развернулась и медленно пошла прочь, растворившись в потоке людей.
Но слова ее, как крючки, впились в сознание. «Ошибку… покоя не даст…» Марина снова села, руки дрожали. Взглянула на спящее личико девочки. Совсем крошечное, беззащитное. Чужое. И в то же время… не совсем чужое. В этой девочке была кровь Семена. Кровь Ивана. А что, если… что если цыганка права?
Объявление об отправлении автобуса прозвучало, как приговор. Марина вскочила. Нужно было идти, но ноги не слушались. Перед глазами встал образ: Иван, который, может быть, и не хотел этого ребенка, но… а если узнает, что она, Марина, от него избавилась? Выбросила, как вещь? Это уже будет не его предательство, а ее. Непоправимое.
И тогда в голове, перегретой от страха и нерешительности, возникла безумная, отчаянная мысль. Женщина огляделась и увидела, что цыганка стоит у киоска, покуривая, все так же наблюдая за ней темным, непрерывным взглядом. Почти не помня себя, Марина подошла к ней:
— Вам… вам ребенка не нужно?
Цыганка вытащила изо рта самокрутку, медленно выпустила дым.
— Зачем мне твоя беда?
— Она не моя! Ее подбросили! Мне нельзя… Муж… — слова путались. — Возьмите ее. Отдайте в хорошие руки. В деревню какую-нибудь, где своих детей мало. Только… только чтобы не в детский дом.
Цыганка внимательно смотрела на Марину, потом на сверток.
— И чем кормить стану? Молоко покупать? Пеленки? Деньги на это есть?
— Денег… денег нет с собой. Но… — Рука судорожно полезла в карман, нащупала холодное золото. — Вот. Это старинное. Золото. С жемчугом. Продадите – хватит.
Цыганка взяла серьги, повертела в пальцах, прищурилась. Увидела надломленный лепесток. Кивнула, будто этот изъян был лучшей гарантией подлинности.
— Ладно. Грех на душу беру. Дай сюда.
Марина, с облегчением, смешанным с леденящим ужасом, передала ей теплый сверток. Руки сразу стали пустыми, легкими и неестественно холодными.
— Как звать-то ее?
— Я… я не знаю, — честно выдохнула Марина. Цыганка покачала головой.
— Ни имени, ни креста. Сиротка круговая. Ну что ж…
Она ловко, привычным движением, устроила ребенка у себя на плече, завернула в свой платок. Девочка кряхтела, но не проснулась.
— Иди. И не оглядывайся. Забудь, как страшный сон.
Марина схватила за руку Семена, который с широко открытыми глазами наблюдал за всей сценой. Не оглядываясь, почти бегом, потащила сына прочь, вглубь здания, подальше от этого места, от этой женщины в цветной юбке, от той части себя, которую только что отдала навсегда.
Сердце колотилось, стуча в висках: «Ошибка. Ошибка. Ошибка». Но пути назад не было. В кармане, где минуту назад лежало золото с надломленным лепестком, зияла пустота. На руках, где еще чувствовался призрачный вес младенца, было лишь холодное онемение. Она сделала выбор. Теперь нужно было жить с ним. И ждать, когда этот выбор аукнется.
*****
Не помня себя, Марина спешила домой. Спустя сорок минут, Марина, затаив дыхание, стояла в прихожей, прижимая к себе спящего Семена. Часы в гостиной показывали, что до возвращения Ивана оставалось меньше пятнадцати минут. Она успела. Женщина быстро стянула с сына куртку, уложила в кровать, сбросила свою верхнюю одежду и заварила чай, когда на лестничной клетке раздались знакомые шаги.
— Все готово? — Иван оглядел прихожую. — Машина внизу. Сёма спит?
— Уснул, — голос прозвучал ровно, сдержанно. — Давай-ка сумки вниз спустим.
— Я сам. Ты мелкого разбуди, одевай. Хочется засветло до деревни доехать.
Поездка в деревню прошла в привычном, натянутом молчании. Иван крутил руль, изредка бросая реплики о дороге, о работе. Марина смотрела в темное стекло, где отражалось ее собственное бледное лицо. За окном мелькали огни редких деревень, и в каждом темном пятне леса, у каждой одинокой придорожной остановки ей мерещилась женщина в цветастой юбке с крошечным свертком на руках.
« Остановись, милая, не едь туда. Ошибку совершаешь».
Слова цыганки звенели в ушах громче шума двигателя.
В родительском доме, наполненном шумом и теплом печи было легче. Легче притворяться. Марина помогала матери накрывать на стол, отец хвалил Ивана за последнюю удачную сделку. Семен, оживший в деревенской вольнице, носился по дому. За обедом мать, разливая борщ, негромко бросила:
— Кстати, о нашей беглянке. Наташкин след совсем простыл.
Марина невольно замерла, ложка застыла на полпути ко рту.
— Кто ее знает, куда унесло, — продолжала мать, качая головой. — Полгода как, оказывается, смылась. С каким-то… как его… долговязым. Лицо неприятное, хищное. Говорят, мошенник, с бандитами знаком. Сидел даже. А она, дурная, влюбилась по уши. Всем девкам нашептывала, что на край света за ним пойдет.
— Дом-то бабушкин продала? — спросил Иван, не поднимая глаз от тарелки.
— Продала, конечно. С молотка пустили. Денег, наверное, ему на аферы какие понадобились. И ни слуху, ни духу. Как в воду канула.
Иван лишь хмыкнул. Марина искала в его лице тень — тревоги, сожаления, облегчения, но не нашла ничего. «Значит, правда не вернется. Не спросит», — пронеслось в голове со смешанным чувством. И тут же, как ножом: «А девочка? Ей-то теперь что?»
Мысль о ребенке стала навязчивой, черной дырой, которая затягивала все остальные мысли. За праздничным столом, глядя на смеющегося Семена, Марина видела другое личико. Укладываясь спать в своей старой девичьей комнате, прислушивалась к завыванию ветра за ставнями — и слышала младенческий плач. Стоило закрыть глаза — перед ними возникали серьги с надломленным лепестком, падающие в темную, загорелую руку.
Вернувшись в город, она не выдержала. Сказала Ивану, что нужно в универмаг за вещами для Семена, а сама поехала на автовокзал. Так повторялось много раз. Марина часами просиживала на вокзале, пока муж на работе, а сын в саду, вглядываясь в каждую цыганку, каждую женщину с ребенком. Подходила к торговкам, к уборщицам, спрашивала:
— Юбка цветастая… Платок такой, с узорами… Видели?
Работники вокзала качали головами. Никто не видел. Цыганка, взявшая ребенка и серьги, словно испарилась вместе с ними. Разве что один пожилой носильщик, почесав затылок, пробурчал:
— Много их тут шляется. То есть, то нет. А с ребятенком… не припомню. Может, и уехала куда. Или милиция прогнала.
Бесплодные поиски длились долго, а потом начались кошмары. Марина проснулась среди ночи от собственного крика, чувствуя на руках призрачную, но такую явную тяжесть. Иван спросонья пробурчал:
— Опять тебе мерещится? К врачу сходить надо. Нервы.
— Да, нервы, — прошептала Марина, отворачиваясь к стене.
А потом, будто злой рок, обрушился на семью и начались несчастья одно за другими…
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подисаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.