Три сумки.
Я пересчитала их взглядом — картошка, масло, молоко, курица. Всё по списку. Аня прислала его вчера вечером, как обычно. Я даже не стала переспрашивать, зачем ей три кило картошки, если на прошлой неделе брала пять.
Сумки стояли у двери, готовые. Тяжёлые.
Воскресенье. Половина одиннадцатого. Значит, пора.
Я накинула пальто, проверила ключи в кармане. Потом глянула на сумки ещё раз — три штуки, две в руки, одна на сгиб локтя. Как всегда. Шестьдесят пять лет, пенсия двенадцать тысяч, и каждое воскресенье — этот поход на пятый этаж.
Я подхватила сумки и вышла.
Лестница встретила меня запахом сырости и тусклым светом. Лампочка на третьем этаже опять моргала. Я поднималась медленно, считая ступени. Это помогало не думать о том, как ноют плечи.
Раз, два, три. Площадка.
Перехватила ручки — пальцы уже немели от тяжести. Полиэтилен врезался в ладони.
Четыре, пять, шесть. Ещё площадка.
На четвёртом я остановилась. Здесь моя квартира. Можно было бы зайти, поставить сумки, отдохнуть. Но Аня ждала к одиннадцати. Она всегда ждала к одиннадцати.
Я пошла дальше.
***
Восемь лет назад Аня с мужем переехали в этот дом. Прямо надо мной. Она тогда сказала: «Мам, как удобно! Будем рядом».
Как же я обрадовалась тогда. Глупая.
Первый год ещё ничего. Аня забегала сама, приносила пирожки, спрашивала, как давление. Потом родился Артёмка. И всё изменилось.
Сначала — «Мам, посиди с ним часик, мне на работу выйти надо». Часик превращался в три. Потом в пять.
Потом — «Мам, купи молока, я не успеваю». Молоко превратилось в список. Список превратился в три сумки.
Я не заметила, как это случилось. Просто однажды поняла, что каждое воскресенье я тащу продукты на пятый этаж. А каждый вторник и четверг — забираю Артёмку из сада.
Аня работала. Аня уставала. Аня не успевала.
А я — пенсионерка, мне же делать нечего.
Я никогда не говорила «нет». Ни разу за восемь лет.
***
На пятом этаже я остановилась, чтобы отдышаться. Сердце колотилось. В висках стучало.
Я прислонилась к стене и закрыла глаза. Просто на секунду.
Телефон в кармане завибрировал. Я знала, кто это, ещё до того, как достала.
«Мам ты где? Артёмка голодный»
Без знаков препинания. Без «пожалуйста». Просто факт. Я должна быть там, а меня нет. Непорядок.
Я убрала телефон и подхватила сумки.
Дверь Аниной квартиры была приоткрыта. Из-за неё пахло кофе и доносился звук телевизора.
Я толкнула дверь плечом и вошла.
– Мам, ну наконец-то!
Аня сидела на диване с телефоном в руках. Волосы до плеч, крашеные, красивые. Ногти — свежий маникюр, я заметила. На ней был домашний костюм, уютный такой, мягкий.
Она даже не встала.
– Поставь на кухню, – сказала она, не отрываясь от экрана. – Артёмка, бабушка пришла!
Из комнаты выбежал внук. Худенький, вихрастый, пять лет — самый сладкий возраст. Он обхватил мои ноги и прижался.
– Баба Валя! А ты мне что-нибудь принесла?
Я погладила его по голове. В кармане лежала шоколадка — я всегда покупала ему шоколадку. На свои двенадцать тысяч.
– Принесла, маленький. Потом дам, ладно?
Аня наконец подняла глаза.
– Мам, ты чего такая красная? Давление?
– Лестница, – ответила я. – Тяжело.
– А, ну да. Лифт же не работает. Слушай, ты картошку какую взяла? Я же писала — молодую.
Я перевела взгляд на сумки в своих руках. Три килограмма. Четвёртый этаж. Пятый этаж. Шестьдесят пять лет.
– Какая была, – сказала я тихо.
– Ну мааам. Я же специально написала. Ладно, разберёмся.
Она махнула рукой и снова уткнулась в телефон.
Я понесла сумки на кухню.
***
Когда я вернулась домой, ноги гудели. Я села на диван и просто сидела. Глядела на герань на подоконнике. Слушала, как тикают часы.
Двенадцать тысяч пенсия. Три тысячи — коммуналка. Две — лекарства. Остаётся семь.
Из этих семи — каждую неделю примерно тысячу я тратила на продукты для Ани.
Я никогда не считала. Просто покупала, что она просила. Картошка, масло, молоко, курица. Иногда фрукты для Артёмки. Иногда сладости.
Аня работала менеджером в какой-то фирме. Зарплата — я точно не знала, но Серёжа, её муж, работал тоже. Двое работающих взрослых. И каждую неделю — список для матери-пенсионерки.
Я никогда не спрашивала почему.
Наверное, боялась услышать ответ.
***
В тот вечер Аня позвонила.
– Мам, завтра Артёмку заберёшь? В пять.
Я помолчала. В горле першило.
– Аня, у меня колено болит. Может, сама?
Пауза. Долгая.
– Мам, ну ты же знаешь, я работаю до шести. И Серёжа на объекте. Ну кто, если не ты?
Кто, если не я.
– Ладно, – сказала я. – Заберу.
Она даже не сказала «спасибо». Просто — «ну и хорошо, пока» — и отключилась.
Я положила телефон и потёрла колено. Оно ныло уже неделю. Надо бы к врачу. Но когда? Во вторник — Артёмка. В среду — поликлиника работает только до обеда. В четверг — опять Артёмка.
Как-нибудь потом.
Всё — как-нибудь потом.
***
Следующее воскресенье началось как обычно. Список пришёл в субботу вечером.
«Картошка 3 кг, масло слив., молоко 2 л, яйца, сметана, хлеб белый, хлеб чёрный, курица (грудка!), яблоки для Артёмки»
Я сходила на рынок утром. Набрала всё, что просила. Три сумки — как всегда.
На улице было скользко. Ночью подморозило, и ступени в подъезде блестели. Я заметила это, когда заходила. Подумала: надо бы осторожнее.
А потом забыла.
На третьем этаже лампочка не горела вообще. Темно. Я поднималась на ощупь, держась за перила одной рукой. В другой — две сумки. Третья — на сгибе локтя.
Ступенька. Ещё одна. Ещё.
Я не увидела лёд. Просто нога поехала вперёд, и мир качнулся.
Сумки полетели вниз. Я услышала, как что-то разбилось — наверное, яйца. Потом был удар. Бедро. Локоть. Затылок — обо что-то твёрдое, но не сильно.
Я лежала на площадке между этажами и смотрела в потолок. Там тоже было темно.
Нога болела. Очень.
Я попыталась встать и не смогла.
***
Меня нашла соседка с третьего этажа. Вызвала скорую. Врач сказал — трещина в лодыжке. Гипс на несколько недель.
В больнице было бело и пахло лекарствами. Я лежала на железной кровати и глядела в окно. За окном падал снег.
Аня приехала через три часа.
Я услышала её голос в коридоре раньше, чем увидела. Она разговаривала по телефону. Громко, как всегда.
– Да, мам в больнице. Нет, не знаю, сколько. Слушай, я перезвоню.
Она вошла в палату. Куртка нараспашку, шарф сбился. Красивая. Тридцать восемь — а всё такая же, как в двадцать.
– Мам! – Она подошла к кровати. – Ты как? Что случилось?
– Упала. На лестнице.
– Господи. – Аня села на край кровати. – С сумками, что ли?
– Да.
Она покачала головой. Взглянула на мою ногу в гипсе. Потом достала телефон, глянула на экран.
И спросила:
– Мам, а кто теперь Артёмку заберёт?
Я уставилась на неё.
Она ждала ответа.
В коридоре кто-то прошёл — шаги гулко отдавались в тишине.
– Что? – переспросила я, хотя слышала прекрасно.
– Ну, из сада. Во вторник. Я же работаю. И Серёжа не может.
В груди похолодело. Руки лежали на одеяле — я заметила, что они не двигаются. Просто лежат.
– Аня, – сказала я медленно. – Я в больнице. У меня трещина в кости.
– Ну я вижу. – Она пожала плечами. – Но до вторника же выпишут? Или нет? Мне надо знать, понимаешь.
Надо знать.
Ей надо знать, кто заберёт Артёмку.
Не — как ты себя чувствуешь, мама.
Не — больно тебе, мама.
Не — прости, что ты несла эти сумки ради нас.
Кто заберёт Артёмку.
Я глядела на свою дочь и думала.
Тридцать восемь лет. Я родила её, вырастила, выучила. Отдала всё. Квартиру разменяла, чтобы у неё был свой угол. Деньги давала, когда просила. Время давала — всегда, без вопросов.
И вот она сидит передо мной, моя девочка. Уткнулась в телефон. И думает о том, кто заберёт Артёмку.
Я вырастила не ребёнка.
Я вырастила привычку.
***
Меня выписали через четыре дня. Трещина оказалась не такой серьёзной, как боялись. Но ходить всё равно было тяжело. Дали костыль.
Аня приехала забрать меня из больницы. Довезла до дома, помогла подняться на четвёртый этаж. Лифт так и не работал.
– Ну вот, – сказала она, когда я села на диван. – Отдыхай, мам. Позвони, если что.
И ушла.
Я сидела одна. Глядела на герань. Часы тикали.
На следующий день Аня прислала сообщение.
«Мам артёмку забрала сама, не переживай. Когда поправишься — скажи, ок?»
Когда поправишься — скажи.
Чтобы снова можно было просить.
Я не ответила. Просто отложила телефон.
***
Неделя прошла. Потом вторая.
Аня звонила три раза. Первый — спросить, как нога. Второй — попросить «хотя бы» посидеть с Артёмкой в субботу, «он же соскучился». Третий — сказать, что мне надо бы выходить, «а то совсем раскиснешь».
Я слушала и кивала в трубку.
Потом вешала трубку и сидела молча.
Сумки стояли у двери. Те самые — я их так и не разобрала после падения. Соседка принесла, что уцелело. Картошка рассыпалась по лестнице, яйца разбились. Остальное — масло, молоко — лежало в сумках.
Прокисло давно.
Но я не выбрасывала.
Каждый раз, проходя мимо, останавливалась. И думала.
Восемь лет.
Каждое воскресенье.
На мои деньги, мои ноги, моё время.
Когда я перестала быть матерью и стала обслугой?
Когда Аня перестала видеть во мне человека и стала видеть функцию?
Или — страшная мысль — она всегда так видела?
Может, это я виновата. Я же сама приучила. Никогда не говорила «нет». Никогда не спрашивала: «А почему ты не можешь сама?» Никогда не требовала благодарности.
Я думала — это любовь. Мать должна отдавать.
А вырастила — потребителя.
***
Через три недели я впервые вышла на улицу.
Гипс сняли, но нога ещё болела. Я дошла до лавочки у подъезда и села. Зимнее солнце светило тускло, но грело.
Рядом сидела соседка — Зинаида Петровна, семьдесят два года, живёт одна.
– О, Валентина! Выздоровела?
– Почти.
Она покачала головой.
– Я слышала про лестницу. Ужас какой. А дочка-то твоя где была?
– Дома. Этажом выше.
Зинаида Петровна поглядела на меня долго.
– Знаешь, – сказала она, – я своей Таньке один раз сказала — и всё. Мне семьдесят лет, я тебе не прислуга. Хочешь помощи — проси как человека, а не требуй как хозяйка.
– И что Танька?
– Обиделась. Месяц не звонила. – Зинаида Петровна усмехнулась. – А потом пришла с тортом. Сказала — прости, мам, я не думала.
– Не думала, – повторила я.
– Они не думают, Валя. Пока мы им позволяем — не думают. Мы ж сами виноваты. Растим их как принцесс, а потом удивляемся, что они королевами себя считают.
Я молчала.
Она была права.
***
Аня пришла в воскресенье. Без предупреждения — просто позвонила в дверь.
– Мам, привет! – Она вошла, огляделась. – У тебя тут пахнет чем-то... кислым.
– Молоко прокисло, – сказала я. – В сумках.
Аня покосилась на сумки у двери. Поморщилась.
– Так выброси. Чего держишь?
– Смотрю на них.
– В смысле?
Я села на диван. Показала на кресло напротив.
– Сядь, Аня.
Она села. С таким видом, будто я отнимала у неё время.
– Мам, я на минутку. Артёмка в машине, Серёжа с ним. Я хотела спросить...
– Подожди, – сказала я.
Она замолчала. Удивлённо подняла брови.
Я глядела на неё — на свою дочь. Тридцать восемь лет. Взрослая женщина. Мать. Жена.
И до сих пор — мой ребёнок.
– Аня, – сказала я. – Ты знаешь, сколько у меня пенсия?
– Ну... – Она пожала плечами. – Тысяч пятнадцать?
– Двенадцать.
– А.
– Минус коммуналка и лекарства — остаётся семь.
Она глядела на меня непонимающе.
– Из этих семи, – продолжила я, – я каждую неделю тратила тысячу-полторы на продукты. Для тебя.
– Мам, я же тебе отдаю!
– Когда?
Молчание.
– Я... – Аня нахмурилась. – Ну, я не помню. Но я же отдавала!
– Один раз. В октябре. Две тысячи.
Она открыла рот. Закрыла.
– Аня, – сказала я. – Восемь лет. Каждое воскресенье. Я тащила три сумки на пятый этаж. На своих ногах. На свои деньги. А ты ни разу — ни разу! — не спустилась мне навстречу.
– Но ты же не просила!
– А должна была?
Аня отвела глаза.
– Мам, я работаю. Устаю. У меня Артёмка, Серёжа...
– У меня больная нога, – сказала я. – Двенадцать тысяч. Пустая квартира. И дочь, которая в больнице первым делом спросила — кто заберёт Артёмку.
Она вскинулась.
– А что я должна была спросить?!
– Как я себя чувствую. Больно ли мне. Прости, мама, что ты несла эти сумки ради нас.
Пауза затянулась.
Часы тикали. Громко, как удары.
– Это несправедливо, – сказала Аня наконец. Голос дрогнул. – Я хорошая дочь. Я звоню тебе каждую неделю. Я Артёмку к тебе вожу.
– Когда тебе удобно.
– Мам!
– Аня. – Я подняла руку. – Я не виню тебя. Я виню себя. Это я тебя такой вырастила. Я приучила — бери, мама даст. Проси — мама сделает. Требуй — мама не откажет.
– Ты же сама хотела!
– Хотела быть нужной, – сказала я. – А стала удобной.
Аня уставилась на меня. В глазах что-то непривычное. Стыд?
– И что теперь? – спросила она тихо. – Ты больше не будешь помогать?
Я перевела взгляд на сумки у двери.
Потом — на дочь.
– Буду, – сказала я. – Когда попросишь по-человечески. Когда спросишь, могу ли я. Когда скажешь «спасибо». И когда иногда — хоть иногда — ты сама спустишься и заберёшь эти сумки.
Аня молчала.
– Я твоя мать, – сказала я. – Не прислуга. Не банкомат. Не бесплатная нянька. Мать. И я хочу, чтобы ты меня любила. Не потому что я удобная. А потому что я — это я.
***
Аня ушла.
Не сказала ничего — просто встала и вышла. Я слышала, как хлопнула дверь подъезда.
Я сидела на диване и глядела в окно.
Снег падал — белый, чистый. Герань на подоконнике тянулась к свету.
Прошёл месяц.
Аня звонила редко. Коротко. «Как дела, мам?» — «Нормально» — «Ну ладно, пока».
Ни слова о сумках. Ни слова о продуктах.
Она справлялась сама. Сама забирала Артёмку, сама покупала молоко. Оказывается — могла. Всё это время — могла.
Просто не хотела.
А я — просто позволяла.
***
Сегодня воскресенье.
Я сижу у окна и пью чай. За окном — март, капель, первые лужи.
Звонок в дверь.
Открываю.
На пороге — Аня. В руках — пакет.
– Привет, мам, – говорит она. Голос тихий. – Я тут... принесла тебе. Творог, сметана, яблоки. Свежие.
Я гляжу на пакет. Потом — на дочь.
– Можно войти? – спрашивает она.
– Можно.
Она входит. Ставит пакет на стол. Садится на край стула — неловко, как в гостях.
– Мам, – говорит она. – Я думала. Долго думала.
Жду.
– Ты права. – Она опускает глаза. – Я привыкла. Мне было удобно. Я даже не замечала, что... что это неправильно.
Жду.
– Я не знаю, как исправить. Но я хочу попробовать.
Она поднимает глаза. В них — не обида. Не злость. Что-то непривычное. Стыд?
– Прости меня, мам. За Артёмку тогда. В больнице. Это было... – Она запнулась. – Я услышала себя твоими ушами. Прости.
Я гляжу на неё.
Тридцать восемь лет. Моя дочь.
– Чай будешь? – спрашиваю.
Она кивает. Улыбается — неуверенно.
Я встаю, чтобы налить.
Сумки всё ещё стоят у двери. Я так и не выбросила — не знаю почему.
Может, как напоминание. Себе. И ей.
Мы пьём чай молча. Потом Аня говорит:
– Мам, в следующее воскресенье — хочешь к нам? Просто так. Артёмка рисунок тебе нарисовал.
– Хочу, – говорю я.
– Я за тобой спущусь. Сама.
Я гляжу на неё.
Она глядит на меня.
Может быть — может быть — что-то изменится. Может быть, она услышала. Может быть, это только начало.
А может быть — через месяц всё вернётся. Список, сумки, «мам, ты же не откажешь».
Не знаю.
Но сейчас — сейчас она сидит напротив. Принесла мне творог. Сказала «прости».
Первый шаг.
Сейчас читают: