Я стояла у куста роз и сжимала в руке топор. Рука не поднималась. Бутоны уже налились — ещё три дня, и распустятся. А рубить надо. Распахивать огород, что-то сажать. Иначе зимой…
Как же я их? Они же живые.
— Силёнок не хватает? — окликнула меня из-за забора Елена Ивановна.
— С духом собираюсь, — буркнула я, не поворачивая головы.
— А ты на меня не срывайся, — соседка вздохнула. — Опоздала ты. Сажай — не сажай, а теперь поздно. Месяц назад надо было думать.
Я отпустила топор. Он глухо стукнулся о землю.
— И что ты предлагаешь?
— Головой подумай. — Елена постучала себя кулаком по виску. — Зима тебя, даже с моей помощью, уложит. А в перспективе у тебя квартирка в городе. Худо-бедно, а всё ж цивилизация.
Я молчала. Елена вздохнула и скрылась за забором. Я подняла топор и понесла его обратно в сарай.
Не могу. Просто не могу.
Всё началось три дня назад.
Дима приехал один. Без Натальи. Я обрадовалась — значит, поговорим спокойно, без её язвительных замечаний. Усадила сына за стол, выставила всё, что было: варёную картошку, солёные огурцы, сало. Дима ел молча, не поднимая глаз.
— Как там Ольга? — спросила я, разливая чай.
Он пожал плечами.
— Откуда мне знать? Я с ней только по телефону. На встречи у неё времени нет. Воротила бизнеса.
Я вздохнула. Двадцать лет прошло с тех пор, как дочь выскочила в окно с узлом вещей и уехала с Лёшей в город. Двадцать лет я не слышала её голоса. Только через Диму иногда узнавала — жива, здорова.
Сама виновата. Сама её выгнала.
— Мать, я про бизнес поговорить хотел. — Дима отодвинул тарелку. — У меня тут тема нарисовалась интересная. Дело выгорит, дай только срок. Но нужен стартовый капитал.
Я насторожилась.
— Сынок, так у меня пенсия, сам знаешь какая. Я бы и рада помочь, но…
— Мам, да не про эти копейки разговор. — Он помолчал, потом посмотрел на меня. — Я узнал, что на базе нашей деревни будут делать коттеджный посёлок. Инфраструктуру потянут, магазины, кафе, заправки. И это в ближайшее время. Спрос на землю будет огромный. А у тебя и дом крепкий, и участок большой. Если продать, там очень хорошие деньги получатся.
Я не сразу поняла.
— Как это, продать?
— Ну, дом продать. И участок. — Дима говорил быстро, будто торопился. — Хватит на однушку в городе, где-нибудь на окраине, и мне на стартовый капитал.
Я почувствовала, как внутри всё сжалось.
— Погоди. А я жить где буду?
— Так я ж говорю — в однушке. В городе. Рядом магазины, поликлиника. Тебе же удобнее будет.
— Ты меня решил в дом престарелых отселить? — Голос мой дрогнул.
— Ой, мама, давай только без этого!
— Или ты решил маме коробку от холодильника предложить? Ты в своём уме?
Я встала. Руки тряслись.
— Ну вот! Начинается! — Дима скривился. — Я же говорю, земля дорогая, дом тоже больших денег стоит! Если это скопом продать…
— Знаешь ты кто?! — Я не узнавала свой голос. — Ты в этом доме родился! Сестра твоя тоже родилась тут! Я тут на свет появилась! Это дом наш! Понимаешь? Дом! А ты продать его решил? Это память наша! Корни наши!
— Мама, это просто дом. — Дима поднялся из-за стола. — Тем более, он ветшает. С каждым годом на него цена падает. Им заниматься надо, а я в деревню уже не вернусь.
— Святого ничего в тебе нет, если ты малую родину с молотка пустить решил!
— Мама, давай — не надо! — Он схватил куртку. — Продай дом! Мне средства нужны!
— Не продам! — Я почти кричала. — Знать не знаю, что у тебя там за бизнес, а вот нутром чую, что без Натальи тут не обошлось!
— Опять Наталья! Да, я хочу вложиться в наш семейный бизнес. Времена сейчас непростые.
— Пусть её родители всё продают! А я не дам! Мой это дом! Мой!
Дима посмотрел на меня с осуждением. Развернулся и вышел. Даже не попрощался. Я слышала, как хлопнула калитка, как завёлся мотор.
Я опустилась на стул. В доме было тихо. Только часы тикали. Тик-так. Тик-так.
Что же ты наделал, сынок.
Три дня я пролежала. Встать не могла — голова кружилась, в груди что-то давило. Елена Ивановна заходила, чай приносила, капли какие-то давала.
— Ты бы к врачу съездила, — говорила она.
— Да ничего со мной, — отвечала я. — Пройдёт.
Но не проходило. Лежала и думала. О Диме. О доме. О том, что будет зимой, когда дороги занесёт. Прошлой зимой я чуть не загнулась — месяц дороги не чистили, Дима приехать не мог. Хорошо, Елена продуктами делилась.
Может, он прав? Может, правда пора в город?
Но каждый раз, когда я представляла себе однушку на окраине, бетонные стены, чужие голоса за стенкой — внутри всё сжималось.
Нет. Не могу.
На четвёртый день я встала. Оделась. Села на автобус и поехала к Диме.
Дорога заняла два часа. Я устала так, будто мешки таскала. В автобусе душно, люди толкаются. Я сидела у окна и смотрела, как мелькают за стеклом поля, деревни, потом начались дома, многоэтажки.
Как тут люди живут?
Дима жил на третьем этаже. Я шла по лестнице медленно, останавливаясь на каждом пролёте. Лифтом побоялась ехать — вдруг застрянет.
У двери я замерла. Выровняла дыхание.
Что сказать? Как мириться?
И тут услышала голос Димы из-за двери:
— Наталья, не надо на меня орать! Я понимаю, что деньги нужны, но не хочет мать дом продавать! Ни в какую! Уперлась!
— А мне ты что предлагаешь? — Голос Натальи был резкий, злой. — Дальше тебя содержать? Так я деньги не печатаю! Если мы сейчас расширяться не будем, нас с рынка выдавят! Иди тогда работать! Хоть грузчиком, хоть сторожем!
— Наталья, ну куда я пойду? — Дима говорил тише, но я всё слышала. — А дом так и так скоро наш будет. Сколько там матери осталось? Туда-сюда и памятник заказывай.
Я замерла.
— А вот не надо мне тут рассказывать! — кричала Наталья. — Такие как твоя мать живут, что молодым завидно! Уже на том свете прогулы ставят, а они солнцу радуются!
— Да ты что? Мать моя еле ползает! Ей там осталось два вдоха, полтора выдоха!
Я забарабанила в дверь.
Дима открыл. Лицо у него было красное.
— Мамочка, здравствуй!
— Спасибо, сыночек, что ты меня уже похоронил, — сказала я тихо. — Я ехала, чтобы согласиться дом продать. С сыночком помириться. А теперь знаешь что, сыночек? Не пошёл бы ты с твоей Натальей куда подальше. Клянусь, буду жить назло, а дом не продам. И по завещанию ты его не получишь. В фонд мира отпишу. Соседке подарю. Спалю, в крайнем случае.
— Мама… — Дима хотел что-то сказать, но из-за его спины вынырнула Наталья.
— Слышь ты! Да подавись ты своим домом! — Она стояла, скрестив руки на груди. — Вот только знай! Дима к тебе больше не приедет! Ты думаешь, он к тебе катается за свой счёт? Я ему и бензин оплачиваю, и продукты! А теперь баста! Ни копейки! Пошла вон из моей квартиры!
Я повернулась и пошла.
Ночь я провела на автовокзале. Последний автобус ушёл, следующий только утром. Я сидела на холодной металлической скамейке, кутаясь в платок. Вокруг гудели автобусы, хлопали двери, объявления по громкой связи сливались в один шум.
Я не плакала. Просто сидела.
Два вдоха, полтора выдоха.
Руки затекли. Спина болела. Я смотрела в пустоту и думала.
О том, как растила Диму. Как он был маленький, тёплый, прижимался ко мне по ночам. Как я его от всего берегла, лелеяла. А Ольгу… Ольгу я гоняла по хозяйству, на неё кричала, ей запрещала жить.
Справедливо получилось.
Утром я села в автобус и поехала домой.
Дома я легла. День пролежала пластом. Второй — капли пила. На третий собралась идти кусты рубить.
И тут кто-то застучал в калитку.
— Иду-иду! — прокричала я. — Кто там такой нетерпеливый?
Открыла калитку и обмерла.
— Здравствуй, мама.
Ольга. Моя дочь. Которую я двадцать лет не видела.
Она изменилась. Постарела. Но глаза те же — серые, внимательные.
— Оленька…
— Мам, ты как? Нормально?
Я кивнула. Слова застряли в горле.
— А мне Дима звонит. — Ольга вошла во двор, оглядываясь. — Говорит, мать с ума сошла, дом отказывается продавать, чтобы ему помочь. Думал, я на его сторону встану. Ну и сказал, что тебе уже недолго осталось. А раз он помогать не будет, так ещё быстрее. И хохочет.
Она помолчала.
— Мамочка, я тебя этому балбесу в обиду больше не дам.
— Так мы в ссоре, доченька, — промямлила я.
— Ну, когда это было. — Ольга рассмеялась и обняла меня. — Считай, что я тогда молода была. А сейчас мне мои девчонки такое выдают, что я очень хорошо тебя понимаю.
— У тебя дочки?
— Ага. Две дочки и сыночек.
Мы прошли во двор. Ольга остановилась, оглядывая газон, беседку, мангал.
— Слушай, мам, а у тебя тут зона отдыха получше, чем в санатории!
— Я огород хотела распахать, — начала было я.
— Зачем?! — Ольга повернулась ко мне. — Я теперь тебе продукты возить буду. И к врачам, если надо. А мы с семьёй к тебе будем на выходные приезжать.
— С детьми?
— С внуками.
Я заплакала. Ольга обняла меня крепко, и я стояла, уткнувшись ей в плечо, и плакала.
Господи. Спасибо.
Прошло полгода.
Дима больше не звонил. Я тоже не звонила ему. Иногда Ольга говорила — слышала, что у него бизнес не пошёл, Наталья подала на развод. Он снимает комнату где-то на окраине, работает грузчиком.
Я не злорадствовала. Просто кивала.
Сам выбрал.
Ольга приезжала каждые выходные. С Лёшей, с детьми. Внучки — Маша и Катя — носились по двору, визжали, качались на качелях. Маленький Серёжа ковылял за ними следом.
Я сидела в беседке, смотрела на них и улыбалась.
Леша оказался хорошим. Тихий, спокойный. Мангал разжигал, шашлыки жарил. С Ольгой они переглядывались, улыбались друг другу.
Вот и хорошо.
Однажды вечером, когда дети уже спали в доме, а мы с Ольгой сидели в беседке, она спросила:
— Мам, а ты не жалеешь, что тогда меня выгнала?
Я помолчала.
— Жалею. Очень жалею.
— Ну вот. — Ольга взяла меня за руку. — А я не жалею. Если б ты меня не выгнала, я б не уехала. Не встретила бы Лёшу по-настоящему. Не поняла бы, что хочу сама. Так что спасибо тебе, мам.
Я посмотрела на неё.
— Серьёзно?
— Серьёзно. — Она улыбнулась. — Только с Димой ты перестаралась. Залюбила.
Я вздохнула.
— Поздно уже что-то менять.
— Не поздно. — Ольга сжала мою руку. — Никогда не поздно. Вот ты же изменилась. Дом не продала. Границы поставила.
Я усмехнулась.
— Границы…
— Ну да. Сказала — не продам, и всё. Молодец.
Мы сидели молча. В доме горел свет. Слышалось сопение детей. Где-то вдалеке лаяла собака.
Хорошо.
Сегодня утром я вышла во двор. Розы распустились. Крупные, ярко-розовые. Я наклонилась, вдохнула их запах.
Не зря сохранила.
Елена Ивановна окликнула меня из-за забора:
— Марин, а огород?
— Не буду я огород, Ивановна. — Я выпрямилась. — Дочка продукты возит. Зачем мне огород?
— Ну и правильно. — Елена кивнула. — Нечего тебе надрываться. Пусть молодые работают.
Я улыбнулась.
Вечером Ольга позвонила:
— Мам, мы в субботу приедем. Серёжка всё спрашивает, когда к бабушке поедем.
— Приезжайте, — сказала я. — Я вас жду.
Положила трубку и прошла в гостиную. Села в кресло. Часы тикали. Тик-так. Тик-так.
Я огляделась. Фотографии на стенах. Старый комод. Половики, которые ещё моя мама вязала.
Мой дом.
И никому я его не отдам.
А вы бы смогли простить ребёнка, который ради денег готов был вас похоронить?
Поделитесь в комментариях, интересно узнать ваше мнение!
Поставьте лайк, если было интересно.